– Я этого и не утверждал. Оно было передано мне «для всестороннего рассмотрения» нашим общим другом, который, как вам известно, иногда доставляет себе удовольствие, прославляя меня, рассказывая почтеннейшей публике о моих скромных успехах.

– Но вы же терпеть не можете славу!

– По крайней мере, я так говорю, точно так же, как это любят делать артисты. На самом деле, она мне, как и им, весьма приятна. В моем случае добрая слава порой может помочь получить интересное предложение о расследовании, которое иначе могло бы пройти мимо. Но я продолжу: «…является ли упоминаемый в Ваших рассказах господин Дагоберт вымышленным персонажем или реальным лицом. В последнем случае покорнейше прошу сообщить адрес этого господина, ибо я вовлечен в весьма темную историю, начавшуюся в 1849 году и до сих пор не разрешенную. Вероятно, речь идет о подмене ребенка, а возможно, и других связанных с этим преступлениях. Главное действующее лицо всей истории – моя мать, проживающая со мной и не знающая, кто были ее родители. Ее многочисленные попытки выяснить свое происхождение остались безуспешными. Достоверно известно лишь то, что указанные в качестве ее родителей лица таковыми не являлись. Сам я небогат, но в случае установления истины моей матери, вероятно, досталось бы значительное состояние, так как в эту историю вовлечены весьма обеспеченные лица. Все началось в деревне Сармизегетуза комитата Хуньяд на венгерско-трансильванской границе… Однако моя история слишком длинная для того, чтобы изложить ее в письме. Поэтому, если господин Дагоберт действительно существует и его хотя бы отчасти заинтересует это дело, я был бы рад увидеться с ним. Возможно, ему удастся указать мне путь к решению столь непростой задачи. С почтением, Фридрих Родевальд, Ротхоф-на-Рейне».

– Боже мой, Дагоберт! – воскликнула Виолет. – И вы решили в это ввязаться? Спустя почти шестьдесят лет! Что вообще через такой срок можно выяснить?

Господин Грумбах молчал, но по выражению его лица можно было понять, что он тоже считает это дело совершенно безнадежным.

– Я и сам мало на что рассчитывал, – признался Дагоберт. – Столько времени прошло… Если некие злоумышленники и существовали, то их наверняка уже нет в живых. Также было очевидно, что автор письма питает иллюзии, полагая, что счастливое разрешение этой истории может принести его матери состояние. Но все возможные доказательства давно уничтожены или истлели. А даже если и сохранились, как их теперь отыскать? И допустим даже невероятное, их нашли – что в том проку? Все сроки давности истекли! Мне совершенно не хотелось ввязываться в эту историю, и все же… всякий раз, как я принимался снова строить свои летние планы, перед моим мысленным взором возникал неясный образ незнакомца из деревеньки Ротхоф-на-Рейне. В конце концов я уже не мог избавиться от этого образа, и в этом, собственно, виноваты вы, сударыня.

– Вот опять я во всем виновата! Вы всегда, Дагоберт, все на меня сваливаете!

– Тем не менее это так. Ротхоф находится под Дюссельдорфом, а от Дюссельдорфа до Шевенингена – рукой подать.

– Напротив, там немалое расстояние!

– Я способен и на более дальние путешествия. А из Шевенингена меня манил ваш милый образ, госпожа Виолет. Я бы легко смог к вам нагрянуть. Прекрасный план на лето, не правда ли?

– Замечательный. Жаль только, вы его не осуществили.

– Сначала надо было подумать о деле, сударыня!

– Вечно у вас дела!

– Не будьте столь непочтительны по отношению к моим расследованиям, прошу вас! Да еще в присутствии супруга, который во многих предприятиях удостаивает меня чести помогать ему. Он ведь совсем потеряет ко мне доверие. Да и, по правде говоря, я думаю, что поступил правильно.

– Я знаю только одно: по итогам ваших дел вы всегда остаетесь в убытке.

– Не всегда, сударыня, не всегда. Однако я продолжу. Итак, я поехал в Дюссельдорф и оттуда совершил вылазку в Ротхоф, чтобы взглянуть на автора письма.

– Ну и?

– Я был удивлен во многих отношениях. Красоты рейнских краев, полагаю, вам описывать не нужно.

– Нет, Дагоберт, пожалуйста, никаких пейзажных описаний!

– В симпатичном трехэтажном домике с красной крышей, со стенами, увитыми диким виноградом, в цокольном этаже, оборудованном под часовую мастерскую, я нашел Фридриха Родевальда за работой. Напротив него за столом сидела его мать, их сходство было несомненным. Она тоже работала.

– Деревенский часовщик? Должно быть, не очень прибыльное ремесло!

– К этому мы еще вернемся. Я кратко представился: Дагоберт. Ровно так, как представляет меня в своих произведениях наш общий друг. Дальнейшие разъяснения оказались излишни: молодой человек вскочил и стал пожимать мне руки. Он выглядел лет на двадцать восемь, от силы на тридцать. Искренняя радость, осветившая его черты, придала лицу необычайно приятное и располагающее выражение. В то же время в его поведении явно читалось смущение. Я сразу догадался, что он написал мне письмо без ведома матери. Мне пришлось помочь ему выйти из положения и заявить, что я пришел по деловому вопросу. Его мать поднялась, с обворожительной любезностью и грацией предложила мне свое место и тактично удалилась, оставив нас одних. С первого взгляда я распознал в ней тонкую и благородную натуру.

Внешность обоих – матери и сына – сразу привлекла мое внимание, хотя я и не мог понять причину. У меня возникло какое-то смутное чувство, которое я не мог четко сформулировать. Их лица были очень похожи и обладали ярко выраженными особенностями. Больше всего бросался в глаза тонко очерченный орлиный нос с причудливо изогнутыми ноздрями. В этом чувствовалась порода. Сравнение, возможно, не самое удачное, но мать и сын чем-то напомнили мне благородных коней, чистокровных скакунов. Далее, если бы я взялся заполнять паспорт или полицейскую ориентировку, то среди особых примет указал бы своеобразные брови. У обоих левая бровь дерзко взмывала вверх, тогда как правая меланхолично закруглялась книзу. Карие глаза обоих смотрели на собеседника с сердечным участием. Как я уже говорил, у матери и сына было буквально одно лицо, причем очень необычное и запоминающееся. Остается добавить, что они оба были очень рослые.

Когда мы остались одни, я сразу начал задавать Родевальду различные вопросы и, пока он отвечал, внимательно рассматривал своего собеседника. Ведь не зря же я некоторое время сотрудничал с антропометрическим отделом нашей полиции. Я изучал форму ушей Родевальда, разрез глаз, форму губ и старался не упустить ни одной детали, которая впоследствии могла бы оказаться важной. Непокорные каштановые волосы молодого человека были чуть темнее его небольшой бородки. Во время разговора – а говорил он оживленно и с увлеченностью – одна прядь то и дело падала ему на лоб, и Родевальду снова и снова приходилось отбрасывать ее назад движением головы, в котором было нечто артистичное.

К сожалению, по сути вопроса он мог сообщить мне очень мало. Я скоро понял, что все его идеи построены исключительно на мечтах. Его манило некое большое состояние, которое якобы может вот-вот свалиться на них с матерью. Но опираться на те скудные данные, которые он мне предоставил, показалось мне совершенно безнадежным. Я быстро понял, что браться за это дело нет смысла, однако мне не хотелось сразу огорчать молодого человека, и я сказал, что мне необходимо побеседовать с его матерью. Ведь она на поколение ближе к обсуждаемым событиям, и не исключено, что сможет предоставить более основательные сведения.

Пока мы вели диалог, за окном в ярком солнечном свете промчался легкий фаэтон, управляемый ливрейным кучером. В экипаже сидела очаровательная молодая дама в легком кружевном платье. Она повернулась в нашу сторону и дружелюбно помахала рукой. Родевальд заметил это с опозданием на долю секунды. Он поспешно вскочил и почтительно поклонился. Я тоже поднялся, при этом наблюдая за его лицом. Оно буквально светилось от счастья. Волнение Родевальда было очевидным. Сначала он покраснел, как юная дева, а потом краска на лице сменилась легкой бледностью.