Ухмылка Гэри угасла. Он уставился в окно, по стеклу барабанил мелкий дождь.

– Ладно. Ты ищешь Кокса. Я не пытаюсь отнять у тебя славу и уж точно не хочу противостоять этому маньяку. Этого нет в моих должностных инструкциях. Я просто следую той информации, которая у меня есть, в надежде хоть как-то утешить страдающую семью.

Кит кивнул.

– И что же нам остается? – спросил Гэри.

Кит потер подбородок.

– Может, мы могли бы помочь друг другу.

– Ты серьезно?

– Ты сказал, что следуешь имеющейся информации, – сказал Кит, указывая на ноутбук и бумаги. – Я хотел бы знать, что ты нарыл.

Гэри, похоже, задумался.

– Хочешь сказать, что взамен предоставишь мне доступ к полицейским файлам?

– Черта с два. Но я отвечу на любые твои вопросы – при условии, что данные не засекречены.

– Ну, я могу узнать обо всем из газет.

– Ты узнаешь больше, чем пресса. Возможно, именно это поможет тебе найти Хонг. Или, по крайней мере, ее тело.

Гэри вздохнул. Он посмотрел на стол, где лежал открытый ноутбук, и слабо улыбнулся.

– Хорошо, детектив, – сказал он и повернул ноутбук так, чтобы экран был обращен к Киту. – В данный момент я изучаю местный фольклор. Легенду о призраке. – Он посмеялся над собой. – Возможно, тебе это кажется дурацкой затеей, даже смешной, но…

– В Речнике нет ничего смешного, – сказал Кит.

Гэри замер, его лицо вытянулось.

– Кокс часто рассказывал о нем, – пояснил Кит. – Конечно, в своей обычной манере. Нес бессмыслицу. В этом отношении он похож на Чарльза Мэнсона, чьи признания напоминали тексты песен. Но эта страшилка всегда была у Кокса на уме.

– Я подумал, что он может знать об этом, – кивнул Гэри. – Слишком уж болезненная и мрачная история, чтобы не вызвать интерес у такого человека.

– О, это было нечто большее, чем мимолетный интерес. Кокс был одержим Речником и разрывал девушек на части. – Кит шагнул ближе к Гэри. – У меня вопрос: как ты узнал об этом?

– Я хороший частный сыщик. Кроме того, Джессика Хонг изучала фольклор. Она написала статью про легенду о Речнике. Я думаю, что именно интерес к этой теме привел ее сюда. Все в этом городе замолкают, стоит упомянуть Речника. Или Кокса. Этого достаточно, чтобы заставить меня поверить, что в этой легенде есть доля правды, пусть и незначительная.

– Большинство городских легенд начинаются с правды, – сказал Кит. – Они становятся все более фантастичными по мере того, как история передается от человека к человеку. Это как «испорченный телефон». Каждый добавляет в историю что-то свое, когда пересказывает ее. По этой же причине мы допрашиваем подозреваемых по-отдельности.

Лицо Гэри помрачнело.

– Я думаю, на этой реке что-то есть. И думаю, что это как-то связано с людьми, которых мы ищем.

– Возможно, ты прав.

Гэри глубоко вздохнул, уперев руки в бока.

– Тогда ладно. Давай сделаем это.

Легкий дождик напомнил Джун о долгой поездке на машине в Хантерсвилл-Гленн. Бабушка и дедушка всегда заботились о ней, разрешая перед отъездом из города купить конфеты и комиксы, но никаких сладостей и развлечений не было достаточно, чтобы унять ее тревогу. Осознание того, куда они направляются и что их ждет, всегда превращало путешествие в сплошной тягостный ужас. Даже небо, должно быть, чувствовало это: казалось, каждый раз, когда они отправлялись в психиатрическую лечебницу, шел дождь.

Дедушка всегда заходил внутрь первым, пока Джун и бабушка ждали в машине. Это делалось для того, чтобы юная Джун не увидела ничего лишнего. Часто приемная была заполнена больными, которых собирались госпитализировать, иногда против их воли. После регистрации дедушка возвращался к машине, и они втроем заходили в лечебницу. Это было большое здание цвета могильной плиты. Джун до сих пор помнила его запах – кисловатый аромат рибофлавина, мочи и нафталина. Санитар провожал их в комнату для свиданий, где над головой мерцали флуоресцентные лампы, а затем их оставляли одних, давая семье последний раз собраться вместе, прежде чем ужас начнется снова.

Сколько бы раз бабушка и дедушка ни говорили Джун, что сумасшедшая женщина была ее матерью, она так и не смогла в это поверить. У них были одинаковые длинные темные волосы и бледная кожа, но в остальном они очень сильно отличались друг от друга. Джун тогда была маленькой девочкой со свежим личиком. Ее так называемая мать была сломленным человеком, настолько запутавшимся в паутине безумия, что казалось бессмысленным даже совершать эти визиты. Чаще всего она просто сидела с опущенной головой, используя волосы как перегородку, щит от общения даже с собственной семьей. Джун была благодарна за эту завесу из волос, потому что всякий раз, когда видела лицо матери, страдала потом от кошмаров. Несчастная была так ужасно изуродована, что всем было больно смотреть на нее. Это было сокрушительным напоминанием обо всем, что пошло не так, и обо всем, что было потеряно.

Джун не была уверена, сколько раз они ездили в Хантерсвилл-Гленн, но, хотя они бывали там раз в два месяца, казалось, что она провела там половину своего детства. Это являлось свидетельством того, насколько сильным было отчаяние, царившее в лечебнице. Это оставило отпечаток в душе маленькой девочки, эмоциональный шрам, и теперь Джун удивлялась, как бабушка и дедушка вообще могли подумать, что взять ее с собой – хорошая идея. Какую пользу могло принести посещение матери, которую она никогда не знала и не видела за пределами этой комнаты, почти немой женщины, настолько далекой от реальности, что с таким же успехом она могла находиться в коме?

Хуже того, бабушка и дедушка никогда ничего не объясняли. Как они могли? Джун не осмеливалась спросить. С ее матерью всегда было так. Она была тайной, которую лучше хранить в тени, сломанным скелетом в семейном шкафу. Но Джун хотя бы знала, кто эта женщина. Она могла сопоставить имя с лицом, каким бы уродливым оно ни было. Чего нельзя было сказать о ее отце. О нем вообще никогда не говорили.

Однажды она спросила об отце бабушку и дедушку. Джун тогда ходила в детский сад. У всех остальных детей были папы. Самым ранним воспоминанием Джун было то, как побледнело лицо бабушки, когда она задала вопрос. Бабушка тогда стала почти похожа на мать Джун. Девочка забеспокоилась, что, сама того не осознавая, сказала что-то плохое, но дедушка с бабушкой не стали ее наказывать. Вместо этого дедушка усадил Джун рядом с собой и объяснил, что ее отец скончался еще до ее рождения. В то время это не причиняло девочке особой боли – трудно оплакивать человека, которого ты никогда не знал, – но по мере того, как Джун становилась старше, пустота от того, что она была фактически сиротой, разъедала ее, пока не поглотила полностью.

Жизнь в Бийце только усугубила эмоциональные проблемы Джун. Она была депрессивным подростком, мрачным и болезненным. Несмотря на то что бабушка и дедушка делали все возможное, чтобы она была счастлива, Джун в раннем возрасте пристрастилась к наркотикам, алкоголю и беспорядочным связям, пытаясь вырваться из черной ямы внутри себя. Иногда это срабатывало, пусть и ненадолго, но в большинстве случаев усилия только затягивали Джун еще глубже, пока она наконец не попыталась физически убежать от всего этого, оставив Бийц и тягостное горе позади. Только недавно она решила встретиться с этой пустотой лицом к лицу. Теперь Джун была достаточно взрослой, чтобы самой отвечать на свои вопросы, и было слишком поздно прятать скелеты в шкафу, где им самое место.

«Правда причиняет боль», – думала она, пробираясь по илистому берегу реки.

Река пенилась по краям. Каркнула ворона, но Джун не заметила ни одной птицы. Воздух здесь казался разреженным, холодным, как будто она взбиралась на гору, а не бежала вприпрыжку по берегу. Она остановилась передохнуть и села на валун, упершись локтями в колени и вглядываясь в унылую даль.

Именно тогда она впервые услышала гитару.

Звук бренчащих струн отразился от речных камней, отдаваясь эхом, словно угасающее воспоминание о дурном сне. Джун поискала взглядом музыканта, но никого не увидела. Искаженный, пьянящий звук слайд-гитары вызвал дрожь, которую она не могла объяснить. Она будто услышала лязг цепей призрака. Кожа покрылась пупырышками. Когда заиграл блюзовый рифф, шум воды, бьющейся о камни, казалось, попал в один ритм с ним, создавая своеобразную песню.