– Я никогда в жизни ни в чем не нуждалась, Адам. Я получаю что хочу по щелчку пальцев, живу где хочу. Отец мог сделать меня актрисой, певицей, кинорежиссером, поставить во главе своей компании, пристроить в прессу, продакшен – куда моя душенька пожелает, в рамках разумного, конечно. А для тебя все ровно наоборот. Меня всю жизнь учили, что я во всех отношениях лучше тебя, а ты с детства считал, что так оно и есть.

Я улыбнулся: она была абсолютно права.

– А теперь мы учимся в одной школе, и ты расцветаешь, а я топчусь на месте. Возможно, я втайне надеюсь, что и мне перепадет твоего таланта.

Я был благодарен за ее поддержку, потому что к следующей неделе, казалось, весь мир сговорился против нас. В субботу вся группа побывала на грандиозной вечеринке, но, вопреки обыкновению, обсуждать минувшие выходные никто не спешил. Стоило мне оказаться поблизости, все разговоры стихали. Я то и дело ловил на себе косые взгляды Патрика; Нина, напротив, изо всех сил избегала на меня смотреть. Создавалось ощущение, что на каком-то общем тайном собрании меня решено было изгнать. Агги и Джонатан в коридорах не удостаивали друг друга даже взглядом. Всякий раз, когда я замечал, как директриса разговаривает с кем-то из учителей, с Максом или Даниэлем, мне казалось, что она собирает войска. Я подглядывал за ее занятиями через стекло, убежденный, что она рассказывает второму курсу о том, как болезненно я выгляжу, пытаясь заручиться их поддержкой в этой войне. Она была директрисой. В то время она вела переговоры об объединении с университетом, чтобы обеспечить училищу государственное финансирование. Ее слово весило больше, чем слово Джонатана.

Как-то раз после обеда я увидел, что Патрик отрабатывает бой на рапирах с инструктором Рики; заметив, что я околачиваюсь в коридоре, тот пригласил меня зайти.

– Мы тут вносим коррективы, чтобы победа осталась за Лаэртом. В сценарии этого нет, – сказал Патрик и заржал над своей шуткой.

– Давайте попробуем вместе, парни. – Рики кинул мне рапиру.

Мы скрестили клинки. Я посмотрел на Патрика и увидел человека, которого прежде уважал и которому так мечтал понравиться; я вспомнил, как мне хотелось, чтобы он взял меня под крыло, словно любимого младшего брата, и меня охватила горечь, как от утраты близкого родственника. Но тут поединок начался. Патрик двигался быстро, бил сильно и точно, но и я не отставал.

Рики отошел к барабану; с каждым движением натянутость отступала, сменяясь удовольствием из тех времен, когда я еще не получил роль, радостью взаимодействия с другим актером. Патрик обхватил меня за шею, притянул к себе, и, глядя друг другу в глаза, мы улыбнулись. Мне бы хотелось играть не соперников, а братьев по оружию, потому что я любил его, а он меня. Я любил их всех.

Он оттолкнул меня и, то ли случайно, то ли нарочно, ткнул в шею рукоятью рапиры. Было больно, но меня это не смутило.

– Сделай так во время спектакля, – сказал я. – Причини мне боль. Заранее не предупреждай. Какой-нибудь грязный прием, удар ниже пояса, что угодно.

Патрик кивнул.

– Как пожелает звезда, – сказал он насмешливо, с каким-то тайным знанием в глазах.

Я в ярости отвернулся, убежденный, что он припрятал в рукаве какой-то козырь, который ему не терпится разыграть.

С того дня я начал следить за ним в Церкви. Однажды услышал, как он звонит в приемную Аласдера, чтобы договориться о встрече, и убедил себя, что преимущество в этой холодной войне на его стороне и он вот-вот отнимет у меня роль. Но всю последнюю неделю я работал вместе с Джонатаном над монологами, и если заговор действительно имел место, я об этом ничего не знал.

Все изменилось, когда до показов оставалось чуть больше недели. Стоя в темном углу коридора, я увидел, как Патрик достал из своего шкафчика записку. Он огляделся и, убедившись, что никто не смотрит, накинул куртку и вышел из Церкви. Я пошел за ним, мысленно перебирая варианты, куда он мог направиться, чтобы разрушить мою карьеру. Ванесса упоминала, что в свободное от репетиций время он ошивается в клубах «Граучо» и «Гаррик»[551], где в преддверии премьеры обрабатывает представителей индустрии; возможно, я увижу, как он ловит такси до Сохо.

Я выскочил из дверей и успел увидеть, как Патрик спускается по ступеням и идет в направлении Кентиш-Таун. На пересечении с Хай-стрит он остановился, и мне пришлось затаиться за углом. Он оглянулся на мое укрытие в явном нетерпении. Краем глаза я заметил что-то розовое и скатился по ступенькам, ведущим к подвальной двери ближайшего дома. С другой стороны сквера приближалась Нина. Я отсиделся за мусорным контейнером, пока она не прошла мимо, а когда выпрямился, увидел, что Патрик раскинул руки ей навстречу.

Я все еще не понимал. Я все еще думал, что она идет на станцию, чтобы поехать домой, а он, по своему обыкновению, благодушничает и флиртует. Но тут она робко шагнула к нему. Мои пальцы вцепились в расшатавшийся кирпич. Патрик схватил ее, притянул к себе и поцеловал. Я перемахнул через невысокую стену, сжимая кирпич в руке. Я был готов подбежать и размозжить ему череп, словно насильнику, но тут Нина обвила его руками и ответила на поцелуй. Я замер на месте, оглушенный. Нина тем временем отстранилась от Патрика и с нервной улыбкой огляделась по сторонам. Патрик обнял ее за талию и, едва не оторвав от земли, куда-то потащил. Я бросился следом, уверенный, что он ее принуждает, что она идет не по собственной воле. Но тут он что-то сказал, и она рассмеялась. Патрик и Нина, моя Нина, рука об руку, свернули за угол в сторону метро, не переставая смеяться. Я еще крепче стиснул кирпич. С уголков осыпалась крошка, и мостовая под ногами окрасилась красным.

По дороге из больницы я попросил Эмбер позвонить Джонатану, но он не взял трубку. Я хотел, чтобы он знал, что девушка, которая по его указке обварила кипятком однокурсницу, чуть не бросилась в море, хотел поинтересоваться, как ему совести хватило соврать о таком, а еще – спросить в лоб: он ли тот человек, который меня изводит. Если он надоумил Райю, которая очевидно была нездорова, встретиться со мной на Лондонском кинофестивале в тот период, когда я бежал от фанатов как от чумы, зная, каким ударом обернется для нее эта встреча, так ли маловероятно, что это он под личиной анонимного призрака заставляет меня сомневаться в себе и во всем на свете ради следующей роли? Может даже, это он звонил мне после съемок «Человека из леса». Я убедился, пока жил у него, в его почти сверхъестественном умении изображать чужие голоса. Непонятно только, зачем все это. Вряд ли он знал, каким будет мой следующий фильм, но, если они с Несс встречались у меня за спиной по поводу одного проекта, нельзя исключать, что он приложил руку и к следующему.

По возвращении в отель я приготовился подняться к Несс и рассказать о том, что мы узнали от Райи, но, проходя через вращающиеся двери вестибюля, увидел, как она выходит с другой стороны. При виде меня она так рассвирепела, что я задумался, не лучше ли будет остаться в междверье навсегда. Она остановилась на улице и дождалась, пока я выйду следом.

– До инфаркта меня довести хочешь? – Она сунула мне смартфон, развернулась и зашагала к дороге.

Я посмотрел на экран. Сайт «Дэйли Миррор». Серия фотографий: мы с Эмбер в темных очках и низко надвинутых шапках выходим из больницы в Базилдоне. Несколько снимков, на которых мы в страшном волнении что-то обсуждаем. Мы смахивали на преступников, решающих, куда спрятать тело. Крупным планом – фото таблички с названием психиатрического отделения. Имя Райи; ее снимок с учебного спектакля и подпись: «Безумие в Саутенде»; фото Церкви; скриншот с новостью, что Райя получила от меня стипендию размером в тысячу фунтов. Кадр из моей речи на церемонии награждения BAFTA; фотка десятилетней давности с суровым Джонатаном. Последнее изображение потрясло меня больше всего: это был скриншот с первым комментарием «мерабеллы» о пропавшей девушке – тот самый, который, по словам Ванессы, давно удалили. Глаза резало от света, слишком яркого для такого пасмурного дня; я заморгал и огляделся в поисках Ванессы. Впереди у тротуара тарахтело черное такси; дверь приглашающе распахнулась.