– Самое время положить нож, мистер Макфи.
Я кивнул:
– Давайте все просто успокоимся, о’кей? Мы можем поговорить об этом.
Бабз щелкнула затвором:
– Не надо пороть горячку, да? Мы спокойны, мистер Макфи, не так ли? Спокойны?
– Сказал Господь Господу моему: сиди одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих, жезл силы Твоей пошлет Господь с Сиона, господствуй среди врагов Твоих. – С каждым словом все громче и громче.
– А вот это совсем не круто, мистер Макфи. Я ведь могу подумать, что другими словами это можно понять как «Выстрели мне в морду, пожалуйста».
Он сорвал газету со стола. Первая страница Телеграф была залита кровью, на ней, над большой фотографией тента криминалистов где-то на пустыре за Блэквол Хилл, заголовок: «СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА СНОВА НАНОСИТ УДАР», – и вставка: фотография Клэр Янг с мобильного телефона, на какой-то рождественской вечеринке. Широченная улыбка, сверкающий зеленый колпачок, надетый под залихватским углом, и громадные бутафорские серьги.
– Господь одесную Тебя, Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной, из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу.
Пес приблизился, слюна из пасти капала на металлический пол. Другая псина вылезла из-под стола.
Я сжал в руке лом:
– Послушайте, мистер Макфи, опустите нож.
– Спокойно, мистер Макфи, не надо нарываться.
Он швырнул газету под ноги:
– Помоги мне, Господи Боже мой, спаси меня по милости Твоей, да познают, что это – Твоя рука и что Ты, Господи, соделал это, они проклинают, а Ты благослови, они восстают, но да будут постыжены, раб же Твой да возрадуется, да облекутся противники мои бесчестьем и, как одеждою, покроются стыдом своим.
Лицо Раскольника распухло и налилось кровью, жилы на шее вздулись, лезвие ножа дрожало, отбрасывая блики в свете голой лампочки.
Бабз напрягла ноги.
– Мистер Хендерсон, доктор Макдональд? Может быть, вам нужна небольшая поддержка…
– Никто не избежит Суда Господня!
Я врезал ломом по крышке стола:
– Все, хватит!
Уголек и Пепел уже не рычали – они бросились на меня.
В одну секунду мир наполнился шерстью и зубами, вслед за этим – БУМ! Обрез вздрогнул в руках у Бабз, выплюнув облако дыма. Один из псов врезался мне в грудь. Мы рухнули на пол в сплетении рук и лап, тонна воющей овчарки пригвоздила меня к холодному металлическому полу. Ребра обожгло, боль пронзила правую часть тела. О господи, она в меня попала…
Вскрикнула Элис.
Другой пес завис в прыжке, и Тэтчер рявкнула снова.
Звук в контейнере был оглушающий, он отразился от каждой стены и кувалдой расплющил мне череп. Пса же отбросило к столу, где он и остался лежать, скуля и завывая.
Черт возьми, она в меня заряд всадила!
Элис, пошатываясь, подошла ко мне и стащила овчарку с моей груди. Взяла в руки мое лицо:
– Эш? О господи, Эш, ты в порядке?
Вот так вот – взяла и всадила заряд прямо в упор. Лежи теперь и истекай кровью на железном полу грязной, покосившейся трущобы злобного полудурка, где-то посреди вонючей свалки…
Пес, лежавший рядом со мной, задергался, потом встал на лапы, и вместе со своим приятелем они потащились прочь, поджав хвосты и жалобно повизгивая.
– Эш? – Лицо Элис не в фокусе. – Нет, пожалуйста, давай все будет в порядке, правда ведь, скажи, что все с тобой будет хорошо. – Оглянулась через плечо на Бабз: – Ты его подстрелила!
А сейчас настоящая боль придет, как только закончится первичный шок. Все дерьмо, вся боль и смерть, все кончается этим. Это просто нечестно. Только не так. Пока миссис Керриган еще дышит…
Раскольник в ужасе пялился на Бабз, которая, разломив Тэтчер посредине, вытащила из нее пустые гильзы. Засунула новую пару.
– Ты подстрелила моих собак!
Клик, ружье снова защелкнулось.
Лежа на спине, я стал нащупывать рукой громадную рваную дыру на боку, через которую моя жизнь выливалась на ржавый пол. Шарившие по куртке пальцы дрожали… Может быть, дверку забыли открыть? И надо просто зажать рукой рану, остановить кровь и забросить меня в больницу?
Где же кровь, черт бы ее побрал?
– Эш? Слышишь меня?
С такого расстояния Бабз не могла промазать, тем более из обреза.
Ноющая боль растекалась вверх и вниз по всему боку, там, где дробь впилась в тело, разорвала легкое, как…
Так, минуточку.
Как такое может быть, что нет крови? Ни капельки. И дыры в куртке тоже нет. Какого черта?
Макфи затрясся, изо рта брызнула слюна.
– Ты подстрелила моих собак! Никто не может стрелять в моих собак, кроме меня!
Бабз подняла Тэтчер вверх, пока дуло снова не уставилось в лицо Раскольника.
– Бросьте нож, мистер Макфи, или узнаете, как они себя чувствуют.
Я отбросил руки Элис и, опираясь на стол, встал на ноги:
– ТЫ ЧТО, НЕ В СЕБЕ? ТЫ МЕНЯ УБИТЬ МОГЛА!
– Что, мистер Хендерсон, внутренний голос?
– Ты в меня выстрелила!
Ухмыльнулась:
– Каменная соль и пыжи. Это вам не резиновая пуля, но на близком расстоянии хватает. Одно скажу – щиплет потом как сволочь. – Покачала ружьем перед носом Макфи. – Хочешь попробовать? Или мы уже успокоились?
Он опустил нож. Облизал губы.
– Они… Может быть, Господь использует этого Потрошителя для того, чтобы дать моей маленькой девочке второй шанс. Это испытание моей веры. Я найду ее и спасу ради высшей цели. – Кивнул. – Да, все так. Это Божья воля.
Элис подошла ко мне, обняла и уткнулась лицом в плечо:
– Не делай больше так со мной.
Ножи с пулями разрывали мои ребра, когда она меня обнимала.
– Господи… пожалуйста… отпусти…
– Прости. – Последнее объятие, и она отошла от меня.
Раскольник положил нож на стол, рядом с куском мяса. Взял в руку бутылку виски, присосался. Потом вскинул руки вверх:
– Возблагодарим Господа!
Бабз щелчком отправила затвор Тэтчер на место и убрала ее с глаз:
– Ну вот и все. Мы все успокоились, и я бы выпила кофе. Три кусочка сахара. А печенье есть приличное?
21
Одинокий огонек фейерверка прорезал черное небо серебряной линией и с грохотом рассыпался зелеными и желтыми искрами.
Раскольник в очередной раз затянулся сигарой, выпустил из губ струйку дыма. Свет уличного фонаря превратил ее в молочно-белую ленту.
– Она всегда была занозой в заднице. Дерзкой. – Он пошевелил голыми ступнями, локти опирались на крышу ржавого «фольксвагена-жука». В том месте, где он порезал себя, кровь запеклась черной неровной линией, пересекавшей грудную клетку. – Никогда не делала того, что я ей говорил.
Над нами мерцали китайские фонарики, высвечивая на фоне неба силуэт громадного креста. Груды развалившихся механизмов окружали нас, словно кости металлических динозавров, остальная часть свалки была погружена в кромешную тьму,
– Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.
Еще одна струйка дыма повисла в свете фонаря.
«Жук» стоял на кирпичах. Передних дверей в нем не было, так же как и всех стекол. Внутренностей не было тоже, кроме заднего сиденья, на котором лежали Уголек и Пепел. Их уши подергивались, сверкающие глаза были похожи на кусочки полированного мрамора. На меня смотрели.
– По информации из больницы, смена у Джессики была с перерывом, заканчивалась в полночь. Ее сумку мы нашли на Вишарт-авеню. Он, по-видимому, за ней туда пришел.
В темноте, рядом с контейнером, стояла Бабз, прислонившись к металлической стене, от чашки с кофе поднимался пар, одна рука на прикладе Тэтчер.
Раскольник еще раз затянулся:
– Я читал газеты. Он вспарывает их, засовывает внутрь куклу, потом снова зашивает, а потом бросает на обочине дороги умирать.
– Может быть, ваша дочь говорила что-нибудь о незнакомых людях, в больничных палатах или в самой больнице? Или кто-нибудь ее беспокоил?
