Теперь я уже не засовывал листки в портмоне, а как бы в спешке складывал их на землю, откуда потом все собрал. Разумеется, по рассеянности я подобрал и «испорченный». Вскоре меня позвали к завтраку. По пути у меня была возможность убедиться, что я получил превосходный отпечаток большого пальца. Оставалось только передать его доктору Вайнлиху, и дело в шляпе.

Пока Вайсбах писал свое приглашение, я вышел распорядиться насчет экипажа. На улице я наспех набросал на листке: «Срочно! Конфиденциально! Вайсбах не подозревает, что происходит. Сверьте отпечаток и задержите этого человека. Возьмите с собой двух элегантно одетых крепких парней. Подъезжайте не к главному входу, а с задних ворот через парк. Найдите садовника. У него обнаружится украденный серебряный портсигар. Re bene gesta[484] идите в гостиную, к столу, но ни о чем ни слова. Портсигар передайте собравшимся, не называя имени преступника».

Вернувшись, я сам вложил «мой» отпечаток в конверт. С ним нужно было обращаться осторожно, поэтому я снабдил его защитной бумажной оберткой – это и было мое послание.

Завтрак прошел очень весело, и не менее приятно мы провели время между завтраком и обедом. Были сыграны две карточные партии, несколько гостей отправились кататься верхом и в экипажах, а остальные вышли прогуляться по парку. Я позаботился о том, чтобы садовнику не давали ни минуты покоя. То и дело я отправлял к нему в оранжереи группы гостей – изучать экзотические чудеса природы. Ридербауэру постоянно приходилось выступать в качестве гида, что наверняка принесло ему немало чаевых. А мне лишь требовалось удержать его в саду, чтобы он не разминулся с визитерами.

Мы уже сидели за столом, когда, ко всеобщему восторгу, появился доктор Вайнлих. Едва взглянув на него, я сразу понял, что наше дело улажено. Можете себе представить, госпожа Виолет, какой восторг вызвало то, что он сразу же предъявил украденный портсигар.

«Надеюсь, мне не придется называть имя преступника», – сказал он, помня мою инструкцию.

«Нет! Конечно, нет, доктор Вайнлих!» – закричали собравшиеся.

Все снова оживились, начались остроты и шпильки в мой адрес. «Профессионал-криминалист – это да! Это вам не любитель вроде Дагоберта!» – доносилось до меня со всех сторон.

Я старался переносить это стоически. Настроение у гостей становилось все веселее, а насмешки – все язвительнее. Но что с того? Я добился своей цели: преступник обезврежен и взят под стражу, причем без малейшего ущерба для окружающих, и праздник ни капли не пострадал.

Мы сытно поели и, судя по количеству опустошенных бутылок, немало выпили. Доктор Вайнлих – блестящий собеседник и к тому же обладатель прекрасного голоса – затянул песню, а мы подхватили. Могу вам сказать, милостивая госпожа, что после пары бокалов шампанского ваш супруг тоже весьма неплохо поет. Барона Вайсбаха, который пребывал в самом веселом расположении духа, уезжая из дома, мы взяли с собой, а затем поручили заботам надежных молодых людей из числа гостей, что склонны были продолжить прекрасный вечер в «Венской Венеции». Мы условились, что ночевать Вайсбаха отвезут в дом его зятя. Я счел это необходимым, ведь вилла барона теперь лишилась верного сторожа. Не найдя садовника, Вайсбах мог начать беспокоиться и переживать за свою безопасность. А узнать всю правду он успеет и завтра. Что же касается моего высокоуважаемого друга Грумбаха, то, уезжая, он краем уха услышал, что доктор Вайнлих приказал арестовать на вилле садовника, и тотчас же сделал из этого вывод, что со своими играми в дактилоскопию я сел в лужу. Рассудите сами, госпожа Виолет, мог ли он сделать мне комплимент лучше!

Вполовине девятого утра, после нескольких безуспешных попыток разбудить Дагоберта стуком в дверь, его камердинер Энгельберт решился войти в спальню своего господина. Чтобы он отважился на такое, должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, ведь Дагоберт не любил, когда его тревожили во время сна, и мог весьма резко выразить свое недовольство крепкими выражениями. Так бывало, если прислуга, делающая уборку в соседних комнатах, вела себя недостаточно тихо и случайно будила его. Впрочем, подобное случалось редко: люди Дагоберта были вышколены на славу. Но в этот раз слуга не без колебаний вошел в комнату и принялся сначала осторожно, а потом все более энергично будить хозяина.

– Что случилось? – зловеще поинтересовался Дагоберт, приоткрывая глаза. В его голосе слышалось что-то вроде отдаленных раскатов грома, а в заспанном взгляде сверкали зловещие предгрозовые зарницы. Горе камердинеру, если у него не найдется достойного оправдания! Но у Энгельберта оно имелось, поэтому в его голос был тверд.

– Простите, господин Дагоберт, звонила госпожа Мейер!

– А, госпожа Мейер – это другое дело!

Дагоберт одним прыжком вскочил с кровати. Он был взъерошен, но выглядел уже не столь пугающе.

– Нет необходимости подходить к телефону, – поспешил добавить слуга. – Звонок уже прервался. Мне лишь поручено сообщить следующее: господин Дагоберт окажет большую любезность, если согласится навестить госпожу Мейер по весьма срочному делу.

– Хорошо, Энгельберт, скажи кучеру, чтобы немедленно запрягал.

На самом деле Дагоберт знать не знал никакой госпожи Мейер. Это было лишь условное кодовое имя для телефонных переговоров с обер-комиссаром доктором Вайнлихом из уголовного отдела Венской полиции, не без основания считавшимся одним из самых проницательных ее умов.

Дагоберт принял привычную утреннюю ванну, завершив ее, как всегда, холодным душем. Вскоре появился камердинер, чтобы растереть его полотенцем, после чего Дагоберт, не теряя времени, взял свои чугунные гантели и приступил к упражнениям. Их он завершил пятьюдесятью приседаниями и только тогда ощутил себя окончательно бодрым и проснувшимся. Он настолько привык к этим процедурам, что, если по какой-то причине его утренний ритуал был нарушен, весь день чувствовал себя не в своей тарелке.

Быстро одевшись с помощью слуги, он направился в столовую, где его уже ожидал привычный завтрак: чай, масло, ветчина, яйца. Утро Дагоберта всегда проходило по одному и тому же сценарию.

Ровно в половине десятого Дагоберт уже входил в кабинет доктора Вайнлиха в новом здании полицейского управления. Это была просторная комната с тремя окнами, обставленная с большим изяществом и комфортом, чем редко могут похвастаться служебные помещения. У двух угловых окон стояли большие письменные столы из светлого дуба. Между ними располагалось несколько глубоких кресел, обитых темно-красной кожей. На правой стене, единственной глухой, висел ростовой портрет императора, написанный маслом, на остальных – несколько изящно оформленных гравюр и фотографий. В левой стене была небольшая дверь, ведущая в комнату, где Вайнлих мог отдохнуть от дел.

Когда Дагоберт вошел, Вайнлих быстро поднялся и тепло поприветствовал друга.

– Я знал, Дагоберт, – воскликнул он, пожимая руку гостю, – что на вас всегда можно положиться!

– То же самое я могу сказать и о вас, доктор. Располагайте мной!

Оба устроились в больших кожаных креслах.

– Очень неприятное дело! – начал обер-комиссар. – И вы должны помочь нам выйти из этого затруднительного положения. Не знаю, кто еще мог бы тут справиться!

– Прежде всего, вы сам, доктор Вайнлих!

– К сожалению, я не в силах. Дело в том, что вчера я был чрезвычайно занят… Вы слышали про убийство на Доминиканском бастионе…[485]

– Конечно. С профессиональной точки зрения весьма изящное преступление. Надо отдать должное, мастерски исполненное!

– Я не об убийстве хотел поговорить, Дагоберт. С ним я уже практически разобрался. Мне повезло.

– Умным людям всегда везет!

– Постойте, я лишь хотел объяснить, что был занят этим делом с утра до ночи и не мог отвлекаться ни на что другое. И вот в мое отсутствие произошел инцидент, который, как я опасаюсь, может доставить нам крупные неприятности.