Джун внезапно оцепенела. Хотя страх никуда не делся, ее разум блуждал, мысли становились все более туманными, пока она смотрела на реку, словно загипнотизированная какой-то невидимой зловещей энергией.

Лай собаки вывел Джун из оцепенения.

– Гав! Гав!

Но даже лай звучал неправильно. Он был каким-то искаженным, и, когда Джун повернулась, чтобы посмотреть, она поняла почему.

Женщина стояла прямо над ней, там, где лес переходил в берег. Ей можно было дать лет пятьдесят, а то и восемьдесят: из-за изможденного, странного вида было трудно сказать наверняка. У нее были спутанные волосы, а на подбородке пробивалась пара жестких седых волосков, напоминающих кошачьи усики. Глаза были закрыты, левый смотрел влево, правый – вправо, как у рептилии. У женщины была заячья губа, и струйка слюны стекала ей на грудь. На ней были заляпанные спортивные штаны с одной закатанной штаниной и выцветшая футболка с изображением «Диснейуорлда», которая была на два размера больше, чем нужно.

– Гав! – снова крикнула она.

Незнакомка ухмыльнулась, указывая на Джун, и та рефлекторно отступила назад. Женщина все еще держала руку вытянутой, продолжая указывать, когда подошла ближе.

– Пожалуйста, оставайтесь на месте, – сказала Джун.

Женщина захихикала, и слюна потекла еще обильнее.

Она сделала еще шаг, продолжая лаять:

– Гав! Гав! Гав!

– Отойдите от меня, – сказала Джун, отступая.

Очевидно, женщина была умственно отсталой. Логика говорила Джун, что не стоит ее бояться, но инстинкты подсказывали держаться подальше. В лице женщины Джун увидела целые поколения кровосмешения, биологического краха.

Женщина начала издавать другие звуки:

– Н-н-на-ма. – Она все еще улыбалась, кривые зубы были желтыми, местами почерневшими. – На-ма-ма!

Джун собралась броситься наутек, когда мужской голос позвал:

– Дейзи!

Он появился из леса позади женщины – тучный мужчина во фланелевой рубашке, застегнутой не на все пуговицы. Его живот нависал над поясом и выглядывал из-под рубашки. У него был неправильный прикус и выпуклый лоб. Джун напряглась, заметив, что мужчина что-то держит в руке. Она подумала, что это винтовка, но потом поняла, что это всего лишь деревянная треккинговая палка. Он опирался на нее, чтобы не упасть.

– Дейзи, – окликнул он женщину. – Немедленно вернись, слышишь?

Дейзи прижала руки к сердцу и, шаркая, подошла к мужчине. Хотя он казался моложе ее, она прильнула к нему как ребенок, обхватив обеими руками его мускулистую руку.

Мужчина посмотрел на Джун желтоватыми глазами:

– Не дай старушке Дейзи напугать тебя. Она слабоумная, но проблем от нее не больше, чем от божьей коровки.

Джун ничего не ответила. Казалось, она потеряла дар речи.

– Я тебя не знаю, – сказал мужчина. – Я думал, что знаю всех на этой реке, но тебя вижу впервые.

– Я, э-э… Я просто в гостях.

Мужчина нахмурился. Брови у него были сросшиеся.

– Чего?

Джун фыркнула. С нее было достаточно светской беседы.

– Мне действительно пора идти.

Но, чтобы продолжить путь, ей пришлось бы пройти мимо этих деревенщин. Джун решила, что сможет убежать от них, если придется, учитывая, что мужчина был толстяком, а женщина – нездорова.

Она попробовала еще раз:

– Прошу прощения…

Мужчина не сдвинулся с места, как будто не слышал ее.

– Тебе следует быть осторожнее. Здешний народ не очень-то жалуют приезжих. Тут не все такие милые, как мы с Дейзи. – Он указал вверх по склону. – Мы живем вон там. Только не шныряй возле дома. Дяде Мэйкону это не понравится.

– Я буду осторожна, а теперь, если позволите…

– Меня зовут Тимми.

Джун начала обходить его.

– Мне все равно, как вас зовут.

Мужчина уставился на нее, в его глазах читалось непонимание. Джун ловко обошла деревенщин, ее ботинки хлюпали по солоноватой воде. Она двигалась быстро, стремясь оставить этих двоих позади, а те смотрели, как девушка поднимается на холм, следуя по тропинке бог знает куда. Бренчание гитары прекратилось – хоть какое-то облегчение. Джун услышала, как хрустят опавшие листья, и, оглянувшись через плечо, увидела, что деревенщины следуют за ней.

Заметив взгляд Джун, Дейзи снова указала на нее пальцем:

– Гав! Гав!

Джун ускорила шаг, чтобы парочка не могла за ней угнаться. Как только они скрылись из виду, она свернула с тропы и углубилась в чащу, используя деревья как укрытие, но держась поближе к реке, чтобы не сбиться с пути. Уверенная, что оторвалась от преследования, она выбралась на поляну и замерла. Кто-то завалил это место мусором. Ржавый листовой металл среди сгнивших деревянных досок. Покореженная стиральная машина и ламповый телевизор с разбитым экраном. Лысые шины. Ящики из-под молока, набитые запчастями. Повсюду валялись проволочные сетки и пустые консервные банки, в лужах грязи плавали бутылки из-под спиртного и покрышки. Половина старой сгоревшей машины покоилась на валунах.

Как все это вообще сюда попало?

Джун предположила, что где-то в этих лесах должна быть грунтовая дорога. Ей хотелось бы знать, где именно. Это помогло бы сэкономить немного времени.

Увидев хижину, Джун пригнулась и спряталась за плитой без дверцы. Прищурилась. Хижину окружал такой же мусор – настоящая утопия для барахольщика. На крыльце на заплесневелом диване в цветочек сидела пожилая женщина. Она была почти такой же крупной, как Тимми. Рядом с ней сидел питбуль с головой, похожей на индейку на День благодарения.

Господи, даже домашние животные здесь – жертвы инбридинга.

Вдалеке залаяла Дейзи, и собака залаяла в ответ, зовя ее домой.

Как люди могут так жить?

Впрочем, в каком-то смысле они даже не казались людьми. Для Джун эти дикари из лесной глуши были в лучшем случае недочеловеками, генетическим кошмаром, скрытым глубоко в горах Бийца. Она вспомнила слова Тимми о том, что их дядя не жалует незнакомцев. Если дядя Мэйкон заметит Джун, он застрелит ее? Изнасилует? Съест?

Она медленно прокралась обратно в лес, припадая к земле, и обогнула участок по широкой дуге, надеясь, что собака не заметит ее присутствия. Руки дрожали, когда Джун раздвигала ветки, и она дышала так тихо, как только могла.

Вдалеке послышался грохот. Гром или гитара?

Когда Джун отошла достаточно далеко от хижины, она побежала так же быстро, как убегала от жителей Бийца в первый раз. Только теперь она забиралась все глубже в холодное черное чрево этого города, готовая перейти вброд Лощинную реку, если потребуется.

Мир.

Это все, чего на самом деле хочет мужчина, не так ли? Тишина и покой лесов – моих лесов, его лесов. Говорят, что пустыня – это царство Божье. Это то, что я слышал в детстве. По воскресеньям вся семья собиралась в долине и стояла на берегу реки, слушая, как этот сумасшедший ублюдок дьякон Джонс улюлюкает и вопит о Господе. Он был первым и последним человеком, которого я когда-либо боялся… не считая папы, конечно. Чтобы доказать свою веру в Бога, Джонс пил стрихнин и позволял змеям кусать себя. И когда он крестил тебя в той реке, то долго держал тебя на дне, чтобы ты подумал, что вот-вот сам встретишься с Господом.

Когда мне пришло время окунуться, старый дьякон цитировал послание к Коринфянам. Я до сих пор слышу каждое его слово: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?»

Я знал, что он использовал эти слова, чтобы поговорить обо мне. Этот проповедник знал, что я – тьма, даже раньше, чем я сам. Так что, возможно, он не был таким уж сумасшедшим в конце концов.

Я убежал, прежде чем дьякон смог меня окунуть. Я слишком боялся, что он утопит меня и мое тело навсегда останется в этой холодной черной реке. Вскоре после того дня дьякон Джонс утопил своих собственных малышей. Убил их. Случайно или нет, никто не знает. Никто, кроме дьякона. Думаю, это сделало его еще более безумным. Мне нравится думать, что эти маленькие дети были принесены в жертву, как когда Бог велел Аврааму убить своего сына. Только дьякон закончил дело, и это была жертва не Богу, а Речнику.