Старикашка с интересом на меня посмотрел и, по всей видимости, узнал, судя по пронизывающему взгляду похожих на бусинки глаз из-под лохматых, будто у терьера, бровей.

С Лео он почтительно поздоровался, взмахнув соломенной панамой в попытке изобразить изящный старомодный жест, что выглядело смехотворно.

Лео что-то пробормотал, небрежно коснувшись своей зеленой твидовой шляпы.

– Похоже, меня знает куда больше народа, чем знаю я сам, – смущенно буркнул он и продолжил столь поспешно, что я воспринял это как слегка удивившее меня нежелание вдаваться в дальнейшее обсуждение старикашки: – Будь побережнее с Поппи. Очаровательная женщина. Слишком многое на нее свалилось за последние день-два. Не хотелось бы, чтобы ты ее напугал. Действуй помягче, Кэмпион, – словно в лайковых перчатках.

Естественно, его слова меня задели. Грубость была мне несвойственна, и я всегда отличался мягким и добродушным нравом.

– Последний раз я бил женщину десять лет назад, сэр, – сказал я.

Лео искоса взглянул на меня. Ему явно было не до шуток.

– Надеюсь, что ничего подобного не было, – сурово проговорил он. – Твоя мать – прекрасной души женщина – просто не смогла бы воспитать грубого сына. Я беспокоюсь за Поппи, Кэмпион. Бедная малышка.

Я почувствовал, как у меня невольно взлетают брови. Тот, кто способен представить Поппи в образе «бедной малышки», мог и впрямь за нее опасаться. Мне нравится Поппи. Очаровательной ее назвать вполне можно, но малышкой – никак. Лео путал свои идеалы с реальностью, о чем я, возможно, прямо бы ему и сказал, смертельно оскорбив, если бы мы к тому времени не выехали из-за деревьев и не увидели ожидавший нас дом.

Ни одна английская сельская усадьба недостойна называться таковой, если при виде ее в половине седьмого июньским вечером не захватывает дух. Но Холт-Найтс сам по себе – вне конкуренции – длинный и приземистый, с изящными окнами. Сложенный из кирпича цвета давленой земляники фасад в стиле эпохи короля Георга выглядел потрясающе эффектно на фоне возвышающихся позади норманнских руин, окруженных высокими каштанами. Как и во многих домах в Восточной Англии, входная дверь находилась сбоку, так что лужайка примыкала прямо к дому.

Когда мы подъехали, я с радостью увидел, что дверь, как обычно, открыта, хотя нигде не видно ни души, если не считать смущенного полисмена с велосипедными зажимами на брюках, стоявшего на страже у крыльца.

Сперва я не понял причину его замешательства, но позже заметил блеснувшую в траве у его ног оловянную кружку: Поппи с пониманием относится к своим ближним.

Тронув Лео за плечо, я предложил ему свой план. Он моргнул.

– Конечно, мой мальчик. Сперва осмотри тут все. Раз тебе так хочется, почему бы и нет? Вот тут он сидел. – Полковник подвел меня к фасаду дома, где под окнами в беспорядке стояли хлипкие на вид шезлонги, яркие цвета которых отчего-то вызывали ассоциации с Японией. – Ваза, – показал Лео.

Наклонившись, я отодвинул пару мешков, прикрывавших улику. Едва ее увидев, я тут же понял причину подавленного настроения Лео. Большая каменная емкость имела примерно два с половиной фута в высоту и была украшена лепными амариллисами и ананасами. Весила она, вероятно, центнера полтора вместе с землей внутри, и, хотя меня нисколько не удивило, что она прикончила Свина, мне показалось странным, что его не размазало в кашу, о чем я и сказал Лео.

– Наверняка так бы и случилось, мой мальчик, но она ударила его по голове лишь краешком, – объяснил он. – Сквозь шляпу, понимаешь ли. А это шезлонг, но тут ничего интересного не увидишь.

Он ногой отбросил в сторону еще один мешок, и перед нами предстала жалкая груда обломков, в которые превратился каркас, и лохмотья парусины. Лео беспомощно пожал плечами.

Пройдя чуть дальше по лужайке, я повернулся и взглянул на карниз – длинный, гладко оштукатуренный, – таким обычно украшают плоские фасады георгианских домов. Отчего-то он всегда напоминает мне глазурь на превосходном фруктовом торте. Над ним, в смахивающей на сахарную голову крыше виднелись маленькие мансардные окошки.

Вдоль карниза на равных расстояниях стояли еще семь ваз, между которыми зияла заметная брешь. Никакой опасности вазы явно не представляли, – казалось, будто они были тут с незапамятных времен.

Мы направились к дому.

– Одного не могу понять, – произнес я. – Наш приятель-убийца, похоже, пошел на чудовищный риск. Крайне опасная авантюра.

Лео посмотрел на меня так, будто я начал нести некую чушь, и я продолжил, стараясь выражаться яснее:

– В смысле Харрис вряд ли сидел тут в полном одиночестве. Кто-то мог подойти к нему поболтать. Тот, кто столкнул этот цветочный вазон, не мог точно знать, что попадет в того, кого нужно, если только не выбрался сперва на карниз, чтобы взглянуть, что само по себе безумие.

– Харрис был один, – сказал Лео, побагровев. – Он сидел тут, когда мы приехали утром, и ни у кого не было ни малейшего желания к нему присоединиться, знаешь ли. Мы предпочли его не трогать. Он не обращал на нас внимания, и никому не хотелось с ним разговаривать, так что мы все вошли в дом. Я играл в карты в гостиной вот за этим окном, когда на негодяя рухнула эта чертова штуковина. Можешь считать наше поведение ребячеством, – слегка смущенно добавил он, – но ничего не попишешь: сволочь он был еще та.

Я присвистнул. Тучи сгущались.

– Говоря «мы», кого вы имеете в виду?

Лео обреченно посмотрел на меня:

– Нас было около дюжины. Все абсолютно вне подозрений. Давай войдем.

Едва мы ступили на каменные плиты холла, ощутив сладостный прохладный аромат старой древесины и цветов, каковым и должен обладать хороший сельский дом, появилась Поппи – пухленькая, любезная и гостеприимная, как всегда.

– Привет, душа моя! – воскликнула она, беря мои руки в свои. – До чего же рада тебя видеть! Лео, вы прямо агнец Божий, что за ним послали. Чудовищная история, правда? Идемте выпьем.

Не переставая щебетать, она повела нас по широкому каменному коридору в большую, обшитую белыми панелями гостиную с глубокими удобными креслами в цветастых чехлах.

Поппи нелегко описать. Ей на вид чуть больше пятидесяти, у нее густые седые кудри, широкая улыбка и огромные голубые глаза – это самое простое. Остальное несколько сложнее. Она прямо-таки источает дружелюбие, великодушие и нечто вроде наивного упрямства. Одевается Поппи в чудовищные цветастые платья с оборками, которых хватило бы на паруса для фрегата, и тем не менее они вполне под стать ее характеру, если не фигуре. Людям она нравится, и этого достаточно.

Лео она в буквальном смысле сводила с ума.

– До чего же жуткий тип этот Харрис, – сказала Поппи, подавая мне виски. – Лео тебе рассказал про него и про меня? Как он пытался наложить лапу на мое хозяйство? Рассказал? Что ж, ладно, значит, ты знаешь, как все случилось. И все-таки кто-то поступил нехорошо, воистину нехорошо – хотя, дорогой мой, он наверняка желал добра.

– Ну разве она не милейшей души человек? – пробормотал Лео.

– Я ведь не выгляжу глупо, Альберт? – Поппи умоляюще взглянула на меня. – Я им говорила вчера вечером, что это опасно. Сказала вполне ясно: «Может плохо кончиться». И конечно же, так и вышло.

Заметив испуганный взгляд Лео, я заинтересованно приподнялся на стуле. Поппи повернулась к нему.

– Вы что, ему не говорили? – спросила она. – Скажите обязательно. Иначе будет нечестно.

Лео посмотрел в сторону, избегая моего взгляда.

– Я собирался, – ответил он. – Я только полчаса назад привез сюда Кэмпиона.

– Вы пытались их прикрыть, – обвинительным тоном заявила Поппи, – и это плохо. Вот когда мы узнаем правду, тогда и сможем решить, в чем признаваться, а в чем нет, – наивно добавила она.

Лео хотел что-то возмущенно возразить, но Поппи его опередила.

– Все было так… – доверительно начала она, дружески, но слегка отчужденно поглаживая мою руку. – Двое или трое моих старичков, из тех, что покрепче, придумали вчера вечером план. Они собирались напоить Харриса, расположив к себе, а потом поговорить с ним по-мужски, чтобы он в порыве чувств подписал подготовленный ими документ, отказавшись от своих прав… или как это там называется?