В ночь после фотосессии, когда я спал в номере отеля, голос из хижины вернулся снова: «Как ты мог?» Мне снилось, что я без конца пилю веревку, а она только лохматится, но не рвется. Тело на этот раз было покрыто ожогами. Проснулся я от резкого скрипа дерева и, должно быть, вскрикнул.

– Все хорошо, Адам!

У изножья кровати стояла Эмбер со стопкой смокингов для церемонии BAFTA. Несс отправила ее ко мне помогать с мастер-классом, но, когда я переоделся и вышел к ней – на столике, разумеется, уже ждала фруктовая тарелка, – Эмбер призналась, что понятия не имеет, что может рассказать мне про особенности общения со студентами театрального.

– Я все думаю про ожоги той девочки, – сказала она, словно подглядела мой сон. – Пытаюсь понять, как Райя могла так поступить.

– Как думаешь, с ней все нормально? С Райей? – спросил я, вгрызаясь в ломтик дыни, на вкус напоминающей нафталиновый шарик.

Эмбер огляделась, словно номер был начинен прослушкой, и подсела ближе.

– В училище дали ее адрес. Это дом ее дяди.

– Где?

– На юге Лондона.

– Надо туда съездить, – сказал я и обхватил себя руками.

Эмбер сделала вид, что шокирована, но спустя пару минут обсуждений, почему ехать туда ни в коем случае нельзя, мы уже пробирались к выходу из отеля, выглядывая из-за углов, чтобы не напороться на Несс, а на улице сразу нырнули в «убер».

– Тебе утром снился кошмар? – спросила Эмбер, когда машина выехала из центра и закружила по улицам, заваленным горами стройматериалов и заставленным батальонами подъемных кранов.

– Не помню.

– Я слышала. После «Человека из леса» я караулила у тебя под дверью каждую ночь и слышала, как ты произносишь ее имя.

– Чье имя? – спросил я, холодея от мысли, что еще я мог рассказать.

– Луанны. А сценарий правда воспринимается как реальность, когда входишь в роль? Ты забываешь, кто ты на самом деле?

– Ну… я к этому стремлюсь.

– А потом?

– Что – потом?

– Потом, когда съемки заканчиваются. Я ведь скрывала от Несс твое состояние – знала, что ты не хочешь снова загреметь в «Ганимед», – но ты молчал неделями, почти не выходил из комнаты.

– Мы же с тобой общались. – Я засмеялся. – Кино смотрели. Я готовил ужин. Я, конечно, не Джейми Оливер, но…

– Это было один раз, Адам. Мы посмотрели «Юлия Цезаря» с Брандо, и ты приготовил карбонару.

Я заморгал, глядя в пасмурное небо. Один раз? Она точно ошибалась, но я, как ни старался, не мог вспомнить, что еще мы смотрели, что еще я готовил, о чем мы разговаривали.

– А потом ты с головой окунулся в рекламную кампанию. И тебе постоянно приходилось говорить о том, каково быть Харрисоном. Я так жалела, что никому не рассказала, как нашла тебя в ванне…

– И правильно сделала, – перебил я.

– Каждый журналист, каждый ведущий – все спрашивали об одном, о финальной сцене. Мне все казалось, что это какой-то троллинг, потому что для меня эта сцена – все равно что на чью-то смерть смотреть в прямом эфире. Прости, что я так жестко, но я видела, что с тобой было после.

В глазах защипало, и мне пришлось отвернуться. Я не помнил, чтобы кто-нибудь так тревожился обо мне – Адаме-человеке, а не актере. Не считая Нины.

На окраине Камберуэлла такси свернуло на проезд и остановилось у ряда невысоких новостроек. Отыскав нужный дом, мы прошли через палисадник с обрезанными до состояния пней кустами и остановились у двери, совсем новенькой, еще в пленке. Я замешкался, соображая, что сказать дяде этой девушки, но до мастер-класса в Консерватории оставался всего час, так что я просто постучал.

Дверь открыл мужчина в теплом жилете, с выбритыми висками – довольно радикально для человека, разменявшего шестой десяток. Он задержал взгляд на моей лыжной шапочке, низко надвинутой на лоб, должно быть прикидывая, будут его грабить или нет.

– Простите за вторжение, – сказала Эмбер, – здесь живет Райя Билсон?

Мужчина переменился в лице.

– Вы не вовремя, – сказал он и оглянулся через плечо.

– Она дома? – спросил я, пытаясь заглянуть ему за спину.

– Мы где-то встречались? – спросил он, загораживая от меня коридор. Где-то в глубине дома работал телевизор: приглушенные голоса, звуки стрельбы. Хозяин оглядел меня с подозрением, и в его глазах мелькнуло узнавание. – Это вы, что ли?

– Адам Сили. – Я снял шапочку и протянул руку в надежде развеять его настороженность. Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

– Райя всегда говорила, что вы можете… Она не говорила, что вы прям сюда явитесь! Ну дела.

Я глянул на Эмбер – может, она понимает, что несет этот тип, – но вид у нее был такой же растерянный.

– Райи нет дома? – спросил я.

– Щас, дайте я ей наберу… – Он достал телефон, набрал номер. – Автоответчик. – Он поразмыслил секунду, не оставить ли сообщение, и сбросил звонок.

– Можно нам зайти? – спросила Эмбер.

– Райя на вас прямо-таки помешалась, – сказал он.

– Вот как?

– Ни о чем другом говорить не могла. Думала, что встретится с вами после… того самого. Я ей говорил, что вы в другой стране живете, но она и слушать не хотела. А тут – на тебе. Вы здесь, а она… – Он с искренним огорчением покачал головой.

– Вы знаете, где она? – спросил я.

– Съехала, как поступила в театральный.

– Это было три года назад. Вы с тех пор не виделись?

– Я Барри, кстати.

Он наконец пожал мне руку. Барри походил на человека, который всегда опасается худшего. Эмбер беспокойно огляделась, и я догадался, чего она боится: что нас заметят, сфотографируют, как мы околачиваемся в спальном районе юго-восточного Лондона. «В наше время каждая ТП со смартфоном – уже папарацци», – не уставала напоминать Несс.

– Можно войти? – спросил я.

Барри бросил взгляд на тротуар, словно спрашивал у того разрешения, и кивнул. Мы прошли по стерильному коридору и оказались в гостиной. На экране телевизора мелькали кадры какого-то научно-фантастического боевика, а с новенького дивана, на который нам было указано, как и с двери, еще не сняли защитную пленку. На втором этаже кто-то – вероятно, тот, от кого Барри пытался скрыть наш визит, – сушил волосы феном.

– Вы знали, что Райя ушла из Консерватории? – спросил я, устроившись на диване.

Он кивнул.

– Я не удивлен. Она всегда была без царя в голове. Мамаша сбежала, когда ей было одиннадцать, а мой брат Эл, ее отец, помер пять лет назад.

– Она жила здесь, с вами? – спросила Эмбер.

– У нас была квартира в Стретеме. Когда она съехала, мы с Андреа наконец-то купили дом. С лестницей вон.

– Мы слышали, что Райя пропала, – сказал я.

Эмбер бросила на меня взгляд, которому научилась у Ванессы. Я действовал слишком прямолинейно, слишком неделикатно, но не собирался ходить вокруг да около, хотя Барри явно чувствовал себя неуютно.

– Пропала? Такого я не слышал.

– Значит, вы ее видели?

Он почесал подбородок плечом.

– Когда вы видели ее в последний раз?

Барри покосился на Эмбер.

– Еще до Рождества.

– В декабре?

– Ближе к лету. В июле, наверно.

– Вы не видели ее с июля?

На дворе стоял февраль.

– Она мне писала недавно – ну как недавно, пару месяцев назад, но для нее это норма. С пятнадцати лет вообще, считай, дома не бывала, когда жила со мной.

Я прикусил палец. Мало того, что Барри ничуть не уменьшил моей тревоги и судьба его племянницы все еще оставалась неизвестной. Что-то еще в его словах не давало мне покоя, но я не мог понять что. Я подошел к камину и начал рассматривать фотографию Барри и угрожающего вида женщины, которую он крепко сжимал в объятиях. Женщина – должно быть, та самая Андреа – стояла под таким резким студийным светом, что разглядеть черты лица было почти невозможно.

– Она не говорила, почему ушла из Консерватории? – спросила Эмбер.

– Говорила, что не понравилось. Но было ощущение, что она чего-то недоговаривает.