«Что именно считает»?
«Что это написал я!»
«А почему вы, собственно, не могли их написать? Содержимое этих конвертов может оказаться вполне благопристойным!»
Он понял, что попал в ловушку, и побледнел, но все еще старался держаться независимо. Далее он заявил, что никто не имеет права унижать его в собственном доме. Он не намерен терпеть допрос по поводу столь грязного и безосновательного подозрения.
«Полагаю, – ответил я, – что вы все же предпочтете допрос здесь, а не в зале суда».
«Давать ответ в зале суда, сударь, придется не мне, а вам!»
«Опасаюсь, такого шанса может просто не представиться. Итак, вы все отрицаете. Это ваше право. Но при этом еще не знаете, что я держу вас в железных тисках. У меня есть доказательства. Можете извиваться сколько угодно – вам не вырваться».
«Хотел бы я увидеть эти доказательства!»
«Сию минуту. Вчера я имел честь нанести вам визит. Вы ведь уже прочли мою записку?»
«Да».
«Она у вас сохранилась?»
«Разумеется, вот она».
«Весьма прискорбно. Вам следовало ее уничтожить. Теперь она станет весомой, возможно, самой весомой уликой против вас».
«Что может доказать записка? Вы спрашиваете, не хочу ли я выступить в Клубе промышленников. Я пока не дал согласия, но и не отказал. В чем же здесь преступление?!»
«Вы все еще не желаете сознаться. Хорошо, будем действовать по порядку. Во-первых, я могу доказать, что в вашем письменном столе находится точно такая же бумага, какая использовалась для написания этих анонимных пасквилей».
«Кто же сможет это подтвердить?»
«Я. Недаром я просидел пять минут за этим столом, пусть и под бдительным оком вашей экономки, исполнявшей в тот день обязанности хозяйки дома из-за вашего отсутствия. Вот, извольте, господин обер-комиссар, какими духами пахнут эти два письма?»
«Кажется, легкий аромат фиалки», – ответил доктор Вайнлих, поднеся письма к носу.
«Неважно, что это за цветок, – уточнил я, – главное, что это запах дешевой ароматизированной бумаги. Уж тут можете мне поверить! Теперь потрудитесь, господин комиссар, обнюхать верхний правый ящик стола».
«Определенно, точно такой же запах».
«Именно. Вы не хотите открыть нам ящик, господин Франкенбург? Я не стану вас принуждать к этому, хотя уверен, что мы сразу найдем там все необходимые доказательства. Впрочем, косвенные. Я признаю это. Не беспокойтесь, у нас нет ордера на обыск. Мы могли бы его получить, но он нам не нужен. Ведь у меня есть кое-что более весомое. Сидя за этим столом, я воспользовался случаем и капнул три капли бронзовой краски, растворенной в воде, в вашу чернильницу. Вы ведь не заметили этого маленького фокуса, господин Франкенбург, а чернила вас выдали. Моя записка – последний документ, написанный за этим столом обычными чернилами. Все, что было написано позже, после высыхания должно было приобрести характерный металлический блеск. Сравните, пожалуйста, эти два письма, господин комиссар. Одно написано до, другое – после моего визита, как видно по почтовым штемпелям».
«Согласен», – подтвердил доктор Вайнлих, осмотрев оба письма.
«Вы можете обыскать все письменные столы Вены – нигде не найдется таких необычных чернил. Вы согласны, господин Вальтер Франкенбург, с тем, что вы полностью в моих руках?»
– Он признался? – спросила госпожа Виолет, превозмогая волнение.
– Он был сломлен и отказался от всякого сопротивления, сознавшись во всем. А теперь, госпожа Виолет, готовьтесь к длительному судебному процессу!
– Что за вздор, Дагоберт?! Неужели я должна выступать в качестве свидетельницы, а потом наблюдать, как мое имя муссируется в прессе, и читать всё более сенсационные репортажи?!
– Но что же мне с ним делать?
– Выдворите его из Вены, наложите штраф, делайте все что угодно, но меня оставьте в покое!
– Как я мог так ошибиться! В случае с графиней этот способ наказания показался вам слишком мягким, поэтому я решил…
– О, это другое!
– Не знаю, насколько другое, но на всякий случай я взял на себя смелость потребовать немедленной высылки господина Франкенбурга. Милостивая госпожа, он больше никогда не ступит на венскую сцену, кроме того, переведет весьма солидную сумму вашему благотворительному обществу. Он сделает это, как только найдет в прессе определенное объявление. Сигналом для него станет фраза: «Для разоблаченного негодяя». Думаю, что он сразу поймет, о ком идет речь.
Вынужденное путешествие
Андреас Грумбах и его супруга, госпожа Виолет, как раз садились за стол, когда вошел Дагоберт. Его появление стало для супругов приятнейшим сюрпризом. Они не видели его два месяца, с той поры, как он буквально пропал без вести, исчез в неизвестном направлении.
– Как мило с вашей стороны, Дагоберт, что вы находитесь в добром здравии! – радостно воскликнула госпожа Виолет, в то время как Грумбах сердечно пожимал ему руку.
– Признаю, это с моей стороны действительно очень мило, хотя, честно говоря, все могло бы быть…
Дагоберт не договорил, а расспрашивать его не стали. Супруги Грумбах хорошо знали, что, пока рядом находится прислуга, излияний от их друга можно не ждать. Так что пока они втроем лишь обменивались любезностями и перекидывались ничего не значащими фразами.
Лакей, подававший суп, будучи прекрасно обученным, не стал дожидаться знака хозяйки, а тут же принес прибор для гостя. Госпожа Виолет сгорала от любопытства, и не без причины: два месяца от их доброго знакомца не было ни слуху ни духу – немыслимо! Лицо Дагоберта было бледным, как после болезни, а его знаменитый вихор показался ей еще более замысловатым, чем прежде. Она знала о его страсти – изображать из себя детектива-любителя, влезать в дела, которые его не касаются, и порой попадать в весьма опасные переделки. При этом Виолет была очень благодарна Дагоберту за то, что благодаря своему острому уму и таланту к расследованиям тот не раз выручал их семью в сложных ситуациях.
Когда лакей ненадолго вышел, она не удержалась и шепнула:
– Вы были в отъезде, Дагоберт?
– Да, совершил небольшое незапланированное путешествие…
– Куда?
– В Прессбург[408].
– Всего час езды от Вены – разве это путешествие!
– Все-таки около шестидесяти километров.
– Но что можно делать два месяца в Прессбурге, да еще зимой?!
– Вы абсолютно правы. Дело в том, что мой обратный путь оказался чуть длиннее – примерно на две тысячи километров. Я возвращался через Ментон[409].
Разговор прервался, поскольку вернулся лакей. Госпожа Виолет знала, что после обеда, попивая кофе в курительной комнате, Дагоберт наверняка расскажет о своих приключениях. Вот только сил дожидаться этого момента у нее не было.
– Вы, конечно, ездили… по делам, Дагоберт?
– Отвечу так же, как Ференц Лист ответил в свое время одному властителю, спросившему, много ли тот заработал в Вене: «Я не зарабатываю, ваше величество, я создаю музыку».
– Можно сказать, что я имела в виду именно музыку, Дагоберт!
Смысл этой фразы мог бы быть истолкован посторонним человеком совершенно неверно. Дело в том, что Дагоберт действительно страстно любил музыку и считал себя не просто дилетантом, а знатоком. Но госпожа Виолет, конечно, имела в виду не это. Для нее куда интереснее была иная страсть Дагоберта – его детективные расследования.
Когда небольшая компания перешла в курительную комнату, госпожа Виолет, все еще подозревавшая, что ее необычайно бледный гость не совсем здоров, проявила почти материнскую заботу, усадив его поближе к своему любимому месту у камина. Хозяин дома занял привычное кресло у столика в центре комнаты. Был подан сладкий кофе, мужчины взяли сигары, а госпожа Виолет – сигарету.
– Вы, конечно, снова ввязались в какую-то безумную авантюру, Дагоберт, – начала госпожа Виолет.
