От мучений его избавило появление Сьютейна. Танцор шагал к ним по лужайке, и на его худой фигуре развевался свободный шелковый халат. Вид у него был серьезный и решительный. Он буквально излучал силу, которую чуть ли не физически почувствовали и доктор, и Кэмпион. Озабоченным выражением лица он напоминал бедняжку Сару, и доктор, кажется, тоже так подумал, потому что сразу заговорил о ней:

– Это просто шок, мистер Сьютейн. В такой ситуации он вполне возможен.

Танцор воззрился на него как на сумасшедшего.

– Шок? – переспросил он. – Господи, ее машина переехала!

Взгляд у доктора застыл.

– Я говорил о вашей дочери, – пояснил он.

Сьютейн заморгал. Ему пришлось сделать усилие, чтобы перевести мысли в другое русло. Более всего в этом человеке потрясала необыкновенная выразительность лица, на котором отражались все его чувства.

– Сара? – переспросил он с некоторым интересом. – А что с ней?

Доктор Бувери замер. Кэмпион почувствовал, что старик оскорбился, и беспомощно смотрел на собеседников. Он знал: доктору никогда не понять, как можно любить своего ребенка и буквально не иметь времени о нем подумать. А Сьютейн даже не подозревает о существовании мира, где времени для «подумать» не просто сколько угодно, а бесконечно много и не нужно за него платить.

– За ней сейчас заботливо ухаживают. Ее напугала служанка. Девочка думала, что лишится своей собачки. – Доктор говорил холодно и с заметной неприязнью по отношению к этому, как он считал, олицетворению эгоизма.

Сьютейн внимал, чуть склонив голову, и, кажется, думал, что доктор слегка не в себе.

– Но пес ведь отыскался?

– Да. И рад сообщить: с ними обоими все хорошо.

– Боже мой… – Сьютейн устало провел рукой по лбу.

Глядя на лицо Бувери, Кэмпион припомнил одного своего пожилого знакомого, который любил рассказывать, что, проходя мимо некоего очень современного дома, «мысленно плевался». А сейчас «мысленно плевался» доктор Бувери.

Кэмпион решил сменить тему:

– Сьютейн, вы не знаете, Хлоя Пай никогда не страдала затруднением дыхания или головокружениями?

Доктор предостерегающе кашлянул, но ему и самому было любопытно. Сьютейну тоже. Он внимательно посмотрел на собеседников:

– Никогда не слышал. Я ведь ее совсем не знал.

Доктор сердито на него уставился:

– Но ведь она жила у вас в доме!

Сьютейн слегка порозовел.

– Я ее не знал, – быстро повторил он. – Пока Хлоя не вступила в труппу «Ворчуна», мы и знакомы-то не были, разве что на приемах случайно сталкивались. – Сьютейн старался говорить убедительно, но его усердие дало обратный результат. – Она для меня практически чужой человек.

Его неприязненный тон вывел доктора из себя.

– Все это расскажете коронеру, – бросил он.

Сьютейн на миг замер.

– Разумеется. – Повернувшись на каблуках, он быстро и сердито зашагал прочь.

Провожая доктора к его машине, Кэмпион припомнил сценку: Хлоя сидит у Носка на коленях и говорит: «С Джимми мы давние приятели».

– Бывают, мой друг, времена, – начал дядя Уильям, – когда весь мир сходит с катушек и так тарахтит у тебя над душой, что чувствуешь себя чертовский неуютно, каким-то неприкаянным. Единственное, что можно сделать в такой момент, – закурить хорошую сигару, взять в руку бокал и ждать, пока в темноте не забрезжит лучик света. Всю жизнь руководствуюсь этим правилом, и оно меня еще ни разу не подвело. Садитесь, мой мальчик, а я принесу нам выпить.

И дядя Уильям, в коричневом фланелевом костюме еще более напоминающий медведя, махнул рукой в сторону кресла, стоявшего у камина в малой музыкальной комнате, и отправился к буфету.

– Славные люди, – продолжил он, обозревая наполовину наполненный графин с шотландским виски. – Даже в такое время про меня не забыли. Это – для меня запас. Когда я прошлым летом впервые сюда приехал, Джимми выделил мне вон тот буфет и велел прислуге постоянно держать в нем графин и бокалы, чтобы я всегда мог спокойно выпить. Вот такие они люди, Кэмпион: добрые, умные, заботливые. Гости чувствуют себя здесь как дома. Даже получше, чем дома, – задумчиво добавил он. – Бедная моя матушка. Не имела никакого представления о комфорте в современном его понимании. И все-таки она была великая женщина. Выпьем за нее, Кэмпион. Пусть земля ей будет пухом.

Кэмпион молча выпил за свою повергавшую всех в трепет двоюродную бабку Каролину, жалея, что ее нет в живых, но отнюдь, впрочем, не желая ее присутствия здесь в столь нелегкое время.

– Сьютейн, Конрад и Носок сейчас на дознании. Линда с ребенком. Ив повезла Мерсера в Берли, и эта Финбро, слава богу, не путается под ногами, – довольным тоном сообщил дядя Уильям далее. – Можем одни спокойно подумать.

– А где Туфелька Беллью? – поинтересовался Кэмпион.

– Уехала. Разумная девушка. – Голубые глаза дяди Уильяма выразили восхищение ее сообразительностью. – Вчера, едва услышав новость, Носок засунул девицу в ее автомобильчик, и она уехала, но другой дорогой, чтобы не проезжать мимо места происшествия. Дело, разумеется, вовсе не в черствости. Как заявил Носок, Туфелька – не женщина, а дрессированная зверушка с репутацией. Объяснил ей, что помощи от нее все равно никакой и, если Сьютейну придется пропустить одно или два выступления, вывозить шоу придется ей. Она не такая, какими мы привыкли видеть актрис. Живет строго по расписанию: столько-то на сон, столько-то на репетиции, столько-то на выступления. На сцене-то она совсем другой кажется. – Дядя Уильям с некоторым сожалением покачал головой и сел напротив Кэмпиона.

– Ненавижу сплетни, – заметил он, прищурив на собеседника один глаз. – Не люблю и никогда не любил. В такой сумятице с этим вечно беда. Кто-то зажимает кого-то в уголке, и начинается. И никуда не денешься. И всегда так. Занятная сценка у нас тут была перед ланчем, пока вы беседовали в саду с доктором.

– Да? – проявил интерес Кэмпион, и дядя Уильям кивнул.

– Очень занятная, – повторил он. – Я призадумался. Может, ерунда все это. Но я перескажу, не уверен, что от меня ждали соблюдения тайны. Когда вы ушли, я спустился сюда – не любоваться же было, как Сьютейн одевается. И только уселся – явился Конрад и бочком, бочком – прямо ко мне. Я будто не замечаю. Не выношу этого типа. Так нет, он желал побеседовать. Спрашивает: не странно ли, мол, что погибла именно Хлоя Пай, а не кто-нибудь другой? Я ответил, что ничего странного не вижу. Собственно, дал понять – мне ее нисколько не жалко. Никогда не любил притворяться. При жизни она была просто жуткая, и без нее здесь гораздо спокойнее, а то изображала тут наивную девчонку. Почему бы не сказать правду? Ну вот, походили мы вокруг да около, а потом Конрад и поведал свою историйку. Я, конечно, посмеивался, но все же кое-что интересное услышал.

Дядя Уильям помолчал, цепляясь маленькими толстыми ступнями за ножки стула.

– Эта дама оказалась в шоу довольно таинственным образом. Вы знали? – медленно продолжил он. – Просто однажды Сьютейн объявил, что Хлоя будет участвовать, и она пришла. В общем-то, ничего особенного. Может, ему понравилось, как она танцует, хотя мое мнение вы знаете. Однако наш недомерок Конрад рассказал, что однажды он присутствовал на репетиции в зале, а Сьютейн сидел впереди и его не видел. И Конрад подслушивал – он поневоле признал. Эта самая Хлоя Пай подошла – а в зале было темно – и подсела к Сьютейну. Конрад объяснил, что ему, дескать, не хотелось пересаживаться, и пришлось слушать. – Тут дядя Уильям фыркнул. – И мисс Пай упомянула о каком-то телефонном разговоре, который у нее был со Сьютейном, и Конрад повторил мне ее слова. Ну, не совсем точно, наверное. Я передаю, как слышал. «Дорогой, – сказала, она, – Хлоя всем так говорила, это ничего не значит, – дорогой, не глупи. Меня пригласила твоя жена, и я приеду». А потом Конрад услыхал – сидел, значит, развесив уши, – как Сьютейн говорит: «Хлоя, ты мне там совершенно не нужна. Я все сделал и в своем доме видеть тебя не желаю».