Но хотя Джун и знала, что ее отец был насильником ее матери, она не знала, кто он такой. Бийц был населен сексуальными маньяками, жестокими преступниками и вообще подонками. Это был захолустный городок, полный инцеста, растления, грабежей и кровавой вражды. Эта южная земля граничила с первобытной долиной, где мозг рептилии мог процветать. Только когда Эдмунда Кокса схватили и судили за все эти убийства, у Джун появился вероятный подозреваемый. То, как он пытал и калечил своих жертв, было похоже на то, что неизвестный преступник сделал с матерью Джун, только в худшей степени. Мама была первым полотном этого безумного художника, и он продолжал писать картины ужасов, гораздо более грандиозные, чем она.

Тогда Джун стала одержима этим делом, читая и просматривая все, что могла, о печально известном серийном убийце. Она давно ощущала в себе необъяснимую тьму, черную энергию, которую не могла определить или контролировать. Хотя она никогда не верила, что это злобная сущность или одержимость демонами, Джун всегда чувствовала, что ей предначертано стать ужасной, отвратительной, злой. Когда она открыла для себя свою родословную, все это наконец начало обретать смысл.

Она была отпрыском чудовища.

Сколько писем она написала Эдмунду, но порвала их и так и не отправила? Почему-то ей не хватало слов. Джун так и не смогла до конца выразить то, что чувствовала в глубине души. Она предположила, что он, должно быть, получает бесчисленное количество писем от психов, называющих себя его детьми. Некоторые люди готовы на все, чтобы влиться в жизнь знаменитостей. Но Джун была не из таких. Она не хотела сближаться с Эдмундом из-за его известности. Она просто была уверена, что он – единственный человек в этом прогнившем мире, который, возможно, сможет понять ее.

– Ты… моя дочь? – спросил Эдмунд.

Джун кивнула, и еще одна слезинка скатилась по ее щеке. За спиной Эдмунда небо бушевало в водоворотах бордового цвета, напоминая волдыри древних богов.

– У тебя мои глаза, дитя, – сказал ее отец.

А потом она оказалась в его власти, потерянная и счастливая.

Кит вздрогнул, когда они подняли его и закинули его руки себе на плечи, словно он был раненым солдатом. Эдмунд говорил что-то о работе, которую нужно закончить. Джун, казалось, поняла, а Кит – нет. А что удивительного? Кит слышал, что сказала девушка. Она была дочерью Эдмунда Кокса – по крайней мере, так она утверждала. Кит не хотел в это верить, но что-то подсказывало ему, что это правда, и, глядя на них, стоящих рядом, Кит не мог отрицать их сходства. Дело было не только во внешности. Эти двое излучали одну и ту же разрушительную энергию, каждый из них был воплощением природной силы, извращенной самой их кровью. Эти двое родились в Бийце. Они могли познать только ужас и находить удовольствие только в причинении страданий и убийстве.

Отец и дочь потащили Кита вверх по ступенькам хижины. Он хотел сопротивляться, но слишком кружилась голова, не было сил. Мысли путались в разбитом черепе, и малейшее движение отдавалось болью в ноге. Кит прыгал на одной ноге, пока маньяки тащили его навстречу гибели. Он знал, что, войдя в эту лачугу, никогда ее не покинет. Это был дом ужасов Эдмунда. Сколько неизвестных жертв погибло здесь? Сколько тел хранилось под этими гниющими деревянными досками? Кит подумал, что скоро станет очередным трупом, погребенным под половицами. Он мог только надеяться, что Эдмунд справится с этим быстро. Убийца пытал своих жертв-женщин, но, казалось, никогда не получал удовольствия от этого процесса с мужчинами. Его садизм был психосексуальным, диким. Кит мог только молить Бога о быстрой смерти. Он просто не хотел больше страдать.

Нет. Ты не можешь так думать. Ты не можешь сдаться. Это еще не конец.

Но это был конец. Даже если каким-то чудом он одержит верх над этими психами, в его нынешнем состоянии пройти весь обратный путь до машины будет невозможно. Ему придется ползти, и даже это будет мучительно.

Ты не можешь сдаться! Ты найдешь выход. Ты можешь спуститься на своей заднице и добраться до лодки. Тогда тебе помогут.

Но Кит не верил в это, как бы сильно ему ни хотелось, и, когда дверь в хижину открылась, понял, что его кошмар только начинается.

Кости свисали со стропил в виде жутких скульптур, а из выделанных шкур были сшиты фигурки мертвецов. Из тьмы поднимался смрад разложения, отвратительный запах тысячи открытых могил. От странного жужжания у Кита заскрежетали зубы. Казалось, они попали в осиное гнездо, но насекомых тут не было. Внутри хижины не было красноты – только лунное сияние, которое постепенно становилось все более фиолетовым. Оно ничего не освещало. Они попали в водоворот, черный как полночь. От холода у Кита застучали зубы, а затем возникло внезапное ощущение падения, и внутренности словно подступили к горлу. В бескрайних просторах появились алые звезды, разбрызганные по ониксовой вселенной, словно капли крови. Тишина напоминала снежный день, пустота поглощала все звуки – даже крики ужаса Кита, – пока не заиграла расстроенная гитара.

От этого бренчания воздух задрожал, как от жары на пустынном шоссе. Грудная клетка Кита сотрясалась, заставляя его сердце замирать, а руки и ноги словно превратились в желе. Внутренности скрутило. Кожа покрылась пупырышками.

Плюхнувшись в лужу, похожую на пролитые чернила, Кит понял, что остался один. Он огляделся в поисках Эдмунда и Джун, но увидел только тени в этих бесконечных руинах. Постепенно появились другие лица – крошечные личики всех маленьких девочек, которые ему нравились. Они были густо накрашены, как у Джоша Негуса. Вишневые губы и нарумяненные щеки выглядели по-клоунски на фоне нежной, белой как мел кожи. Их макияж потек от слез, размазанный теплой слюной таких мужчин, как Кит.

Он содрогнулся, когда увидел их обнаженные, покрытые синяками тела. Многих девочек морили голодом, заставляя повиноваться: клиентам не нравилось, когда их пинали и кусали. Наложниц приходилось наказывать, пока они не научатся хорошо себя вести со старшими, которые их нанимали.

– Ты злой, – сказали дети в унисон, их голоса напоминали жужжание слепней. – Мы тебя ненавидим.

У Кита отвисла челюсть.

– Я не… не хотел…

Гитара сопровождала эту ужасную сцену мрачным блюзом. Дети начали танцевать медленными, пьяными движениями, их тела причудливо изгибались. Даже несмотря на громкую музыку, Кит слышал, как хрустят и ломаются их кости. Их головы скручивались на шеях, колени и локти выворачивались, языки вытягивались в розовые жгуты пораженной ткани. И все же они продолжали танцевать, как ужасные люди-крабы. Фиолетовый свет усиливался. Дул суровый ветер, покрывая маленьких девочек лазурным инеем. Они застыли на месте, как балерины в музыкальной шкатулке, их узловатые тела стали снежно-белыми, а под инеем проступили синеватые трупные пятна. Еще один аккорд – и они разлетелись на куски льда, красные кристаллы замерзшей крови взорвались, ударившись о землю.

Кит закричал, и все исчезло.

Из этой фантасмагории появилось огромное человекообразное существо.

Страх душил Кита, лишая дара речи. Шесть струн гитары менестреля сверкали на солнце, как ножи, и он перебирал их изуродованными руками, его почерневшие зубы стучали в такт.

Он настоящий. Боже мой, он на самом деле реален.

У Кита тоже стучали зубы.

– Реч… Речник.

Несмотря на страх, Кит обрадовался, увидев Речника, потому что, если легенды были правдой, он мог заключить какую-нибудь сделку. Мог вернуть себе колено. Мог поймать Эдмунда Кокса. Мог бы разбить Джун камнем башку, чтобы показать, каково это, а потом наклонить ее над бревном и изнасиловать. Он мог бы выбраться живым.

– Черт возьми, – сказал Кит, глядя на странного джинна. – Ты – это он.

Речник ничего не ответил.

– Я хочу заключить сделку, – сказал Кит, не теряя времени.

Губы Речника скривились, обнажив гнилые зубы.