– Карен не очень любит ночные клубы, – сказал Лоуренс.

– Очень разумно, – заметила она, улыбаясь.

– Папа больше не получает пособие. Месяц назад он устроился на новую работу.

– Это же замечательно! И что же это за новая работа?

– Он носильщик в больнице.

Я заметила, как напрягся Лоуренс.

– Правда? Должно быть, он очень добрый и внимательный человек, раз взялся за такую работу. Мне кажется, это достойно восхищения, правда, Лоуренс?

– Он очень приятный человек, мам. Когда-нибудь ты с ним познакомишься. – Лоуренс улыбнулся матери, и она накрыла его руку своей, видимо, чтобы приободрить.

Пока она наполняла винные бокалы и убирала тарелки со стола, вновь отказавшись от помощи, я сказала Лоуренсу:

– Не понимаю, почему ты так переживал. Она замечательная.

– Знаю, не могу поверить! Она определенно показывает образцовое поведение.

Лидия вернулась в комнату.

– Я такая глупышка! Забыла купить еще одну бутылку вина. Она была в списке покупок, а я только сейчас поняла, что не вычеркнула ее. Я так извиняюсь.

– Не переживай, мам. У нас достаточно вина.

– О, но я так хотела, чтобы мы все вместе расслабились в гостиной, а Карен рассказала про свои путешествия. Я хотела купить итальянское вино, чтобы напомнить вам обоим о Риме.

Мы с Лоуренсом обменялись быстрыми взглядами.

– Я не дура, дорогой. И вообще, Карен может вдохновить меня слетать куда-нибудь.

Я предложила сбегать в ближайший алкогольный магазин, но Лидия и слушать об этом не хотела. Я предложила сходить Лоуренсу, но он колебался.

– Пожалуйста, Лоуренс, я бы хотела рассказать твоей маме про Париж и Милан. Думаю, в Париже ей особенно понравится.

Он выглядел неуверенно, но согласился.

– Постараюсь вернуться как можно скорее.

Его мама взглянула на него и широко улыбнулась.

– Дорогой, не надо волноваться, я в восторге от Карен! И попробуешь взять кьянти?

После ухода Лоуренса она позволила мне немного помочь на кухне. Мы болтали и протирали тарелки.

– Посмотри вон туда, видишь? Там был декоративный пруд, когда я была маленькой девочкой.

Я прижалась лбом к стеклу и увидела только возвышающуюся над травой серую платформу с какой-то каменной конструкцией сверху.

– Что это? – спросила я.

– Это старый фонтанчик для птиц, который раньше стоял в пруду. Пять или шесть лет назад Лоуренсу взбрело в голову возвести эту платформу и залить ее цементом. Не знаю, что на него нашло. Он никогда не проявлял интереса к саду, а тогда его ничто не могло остановить – причем тоже была зима, примерно как сейчас, как мне кажется. Странно, правда?

Я рассмеялась и согласилась, что это немного странно.

– И, знаешь, с того дня, как он закончил, его нога больше ни разу в сад не ступала.

Мы отправились в гостиную и уселись в мягком мерцании камина в обитые кресла: ткань слегка растрепалась по краям, но было видно, что материал дорогой.

– Хочешь посмотреть детские фотографии Лоуренса?

Я с готовностью согласилась, так что Лидия ушла, а потом вернулась и присела на подлокотник моего кресла с фотоальбомом в кожаном переплете. Она переворачивала страницы и показывала, каким Лоуренс был очаровательным малышом, и действительно, он был ужасно милым: махал ложкой в камеру, выползал из-под стола. На одной фотографии ему было лет пять, и он стоял в шляпе, которая была явно ему велика.

– Это фетровая шляпа его деда. Знаешь, Лоуренс постоянно ее надевал, даже когда подрос. Он ею очень дорожил. Надо будет спросить его, что с ней случилось. Я не видела ее уже лет шесть. Но, полагаю, сейчас она выглядит крайне немодно.

Лидия перевернула еще несколько страниц, и я ахнула, увидев фото Лоуренса, с явным ожирением, который стоял рядом с Лидией на фоне винтажного темно-синего «Ягуара». Я знала каждую марку и модель «Ягуаров», выпущенных в тот год. Я старалась говорить спокойно.

– А где это снимали? Чья это машина?

– Моего мужа. «Ягуар Седан» 1957 года. Бог свидетель, он спустил огромную кучу денег, чтобы держать ее на ходу для Лоуренса.

– Для Лоуренса?

– О да, Лоуренс умолял Эндрю научить его водить, когда ему исполнилось семнадцать. Он был просто помешан на этой старой машине. Они жутко по поводу нее ругались. У Лоуренса тогда даже водительских прав не было. Он не рассказывал тебе? А однажды, после смерти Эндрю, он внезапно продал ее, просто так, как будто это совершенно не важно. Я должна предупредить тебя, Лоуренс чудо, но у него есть свои странности! – Лидия улыбнулась мне. – Ты бы только его видела, за рулем этой машины, в старой фетровой шляпе своего деда! Умора!

Я выпила только один бокал вина после джина с тоником, но меня бросило в жар, а потом в холод, я почувствовала растерянность и тошноту. Лидия заметила это.

– Все в порядке, дорогая? Ты очень бледная. Принести тебе стакан воды?

Все совершенно нормально, сказала я себе. Разумеется, Лоуренс не говорил мне, что носил такую шляпу и ездил на такой машине. Он знал, что это меня расстроит. Я взяла себя в руки. Лидия вернулась со стаканом воды и картонной коробкой.

– Вот, попей, бедняжка. Ты уверена, что все в порядке?

– Все хорошо. Просто легкая головная боль, ничего такого.

– Кстати, я нашла эти вещи в старом тайнике в спальне Лоуренса. Наверное, это просто мусор, но, может, он захочет забрать что-то в коттедж. – Она поставила коробку мне на колени и вышла из комнаты, чтобы наполнить ящик для угля.

Я нашла сложенные оборотной стороной вверх фотографии и осторожно перевернула их. Это оказались мои снимки. Я почувствовала себя лучше. Мне не стоило, но я продолжила рыться в коробке и обнаружила свои фото, вырезанные из журналов, а под ними – пожелтевшие газетные вырезки. Они показались мне пугающе знакомыми. Вырезки были датированы ноябрем и декабрем 1980 года. Во всех – сообщения о пропаже моей сестры. Лоуренс, безусловно, вложился в свои поиски. Но потом я остановилась и задумалась: откуда он мог их взять? Я познакомилась с ним только в прошлом году. Какая-то бессмыслица. Там было еще что-то. Спичечный коробок, завернутый в пергамент. У меня дрожали руки, когда я открывала его: все мысли про приватность Лоуренса давно улетучились.

Я повертела в руках порванный браслет с металлической пластиной. На нем была гравировка: Марни. С одной стороны он был сломан, но я увидела, что застежка заляпана красным лаком, который еще не успел засохнуть на ногтях Энни, схватившей его в тот самый день, когда я его подарила.

Я вскочила с кресла, опрокинув на пол кучку вещей. Я попыталась рационально выстроить роившиеся у меня в голове мысли, но у Лоуренса неоткуда было взяться браслету, кроме как от Энни. У него была машина; у него были шляпа, браслет; у него была коллекция газетных вырезок о ней. Шестеренки крутились у меня в голове, когда в комнату вернулась Лидия, но я не слышала, что она говорила, и не могла поверить всем доказательствам, которые валялись вокруг меня. Я попыталась вспомнить, как Лоуренс появился в нашей жизни: папа рассказывал, как тот парень на бирже труда проявлял о нем особенную заботу еще задолго до того, как я познакомилась с ним. Он отправлял письма от Энни не чтобы утешить нас, а чтобы сбить нас со следа.

Убийца Энни не был мертв. Ее убил Лоуренс. Лоуренс убил мою сестру. Оттолкнув Лидию, я побежала к двери, а потом понеслась по дорожке к воротам. Когда я добежала до них, как раз подъехал Лоуренс. Я остановилась как вкопанная.

– Куда ты? Что случилось? Все нормально?

А потом я снова побежала – так быстро, как только могла. Лоуренс выскочил из машины, закричал мне вслед, а потом тоже побежал, но он по-прежнему был достаточно грузный, так что не догнал меня. Я бежала и бежала, пока он не исчез из виду, и тогда я нырнула в ближайшую телефонную будку и набрала 999.

Лоуренс швырнул меня через всю комнату. Я и не знала, что он может так сердиться. Хотя, полагаю, он унаследовал это от Эндрю.