Мне казалось, что тон тех статей подразумевал, что Энни заслужила всего, что бы с ней ни случилось, и если сейчас она лежала мертвая в канаве, то винить могла только себя. Даже Десси оскорбила такая подача.

– Она как будто пустое место, – сказал он.

Через три недели все прекратилось. Ни зацепок, ни продвижения в расследовании. Постепенно имя Энни Дойл начало исчезать из заголовков. Видимо, никто не был настолько заинтересован, чтобы реально вкладываться в расследование исчезновения такой девушки, как Энни. Если бы она была богатой девчонкой из элиты без «проблемной» биографии, никто бы так быстро не сдался.

Мне не давала покоя первая запись в тетради Энни. Она была сделана четыре года назад, но боль в письме была очевидной. А что, если она поехала в Корк^[13], в «Сент-Джозеф», чтобы узнать, куда делся ее ребенок? Что, если там с ней что-нибудь стряслось?

Я позвонила О’Тулу.

– Вы спрашивали в «Сент-Джозефе»?

– Что? – Кажется, он не понимал, о чем я говорю.

– «Сент-Джозеф», в Корке, где Энни заставили отказаться от ребенка.

– А, да, спрашивал, конечно.

– И что они сказали?

– Ничего, что могло бы быть нам полезно.

– Но они не говорили, что она у них была? Она не приезжала туда выяснить, где ее ребенок?

– Карен, такой красивой девушке все эти беспокойства только вредят. Ты должна оставить расследование нам. Мы делаем все возможное.

– Например?

– Прошу прощения?

– Например, сегодня? Что вы сделали сегодня?

Последовала пауза, после которой О’Тул сказал:

– Знаешь ли, Карен, терпение – великая добродетель.

– Мне просто правда хочется знать, что вы делаете, чтобы найти мою сестру.

– Не хочешь обсудить это за бокальчиком?

Я повесила трубку.

Я позвонила в «Сент-Джозеф». Я не знала, с кем мне надо разговаривать. Этим местом руководили монахини. Женщина, ответившая по телефону, представилась сестрой Маргарет.

– Извините, я пытаюсь выяснить, не приезжала ли к вам за последние пять недель моя сестра? Ее зовут Энни Дойл.

– И зачем ей сюда приезжать?

– Она… Она родила у вас ребенка в 1975 году. Девочку звали Марни. Могу назвать дату ее рождения, если это поможет. Она оставалась у вас до декабря 1976 года, когда отказалась от ребенка.

Раздался шорох бумаг.

– Понятно. Вы знаете, какое имя она носила в «Сент-Джозефе»?

– Нет… Я… Что вы имеете в виду?

– Всем девушкам, кто сюда приезжает, дают новые имена.

– Ее зовут Энни Дойл. Она пропала. Вероятно, полиция уже с вами связывалась.

– Не припомню такого. Если вы не знаете ее здешнего имени, я не могу вам помочь.

– Подождите, но у вас же хранятся записи? Куда вы отправили ее дочь? Она могла уехать на ее поиски.

Последовало долгое молчание.

– Я не знаю, о ком вы говорите. Может быть, она решила исчезнуть из-за стыда.

Стыда. Я прикусила язык.

– Многие девушки в ее положении уезжают.

– Уезжают? Куда?

– Просто… уезжают.

– Я могу приехать и встретиться с вами? Я могу показать фотографию. Она была в газетах. Ее ищет полиция. – Я не могла скрыть отчаяние в голосе.

– Мы не разговариваем с газетами. И никто из ушедших отсюда никогда не возвращается добровольно.

А она была образцовой стервой!

– Могу я, по крайней мере, узнать, где ее дочь? Она могла уехать ее искать.

– Если ваша сестра пробыла здесь два года, значит, она достаточно долго раздумывала, но все-таки в итоге подписала документы. Местонахождение ребенка – это закрытая информация, и мы ни при каких обстоятельствах ею не делимся. Ребенка отдали в хорошую католическую семью. Ничем не могу вам помочь. До свидания.

Я сообщила родителям все, что смогла выяснить. Мама расплакалась. Папа тоже не сдержался, хотя это было не в его духе.

– Не надо было ее туда отправлять! Мы могли бы оставить ее дома. Она бы стала не первой на нашей улице, кто нагулял ребенка.

Мама набросилась на него:

– Нагуляла ребенка? Это была моя внучка, и твоя, между прочим, тоже! Все могло быть хорошо, если бы мы оставили Энни здесь, но ты всегда страдал от избытка чертовой гордости! Я давала тебе избивать ее и дала тебе ее отослать, а теперь мне кажется… Мне кажется, она…

Мама не закончила предложение, но все мы понимали, о чем она думала. Я ушла от родителей и вернулась в свою квартиру. Я не могла с этим смириться. Энни, моя старшая сестренка? Об Энни всегда говорили, что она и есть сама жизнь. Она не могла быть мертва.

Мама с папой всегда были командой. До этого времени я не знала, что мама хотела оставить Энни с ребенком дома. С тех пор в их отношениях стали появляться трещины. Как-то раз приехав домой, я заметила, что мама переместилась в мою старую комнату.

Наши отношения с Десси стали крепче. Он проявил невероятную доброту, помогал мне расклеивать постеры в магазинах и барах рядом с домом Энни и в зданиях, где она убиралась. О’Тул кормил нас отговорками и не отвечал на папины звонки. Я пыталась убеждать себя, что отсутствие новостей – уже хорошая новость.

Но к Рождеству прошло шесть недель с момента исчезновения Энни. Я позвонила О’Тулу сама. В канун Рождества я встретилась с О’Тулом – Декланом – в пабе «О’Ниллс» на Саффолк-стрит. Я пыталась договориться о встрече в участке, но он отказался и настоял на том, чтобы выпить. «Не так формально, понимаешь?» – сказал он. Я понимала, к чему все эти заигрывания, но другого варианта встретиться с ним у меня не было. Когда я пришла, О’Тул был уже пьян. Я сказала ему, что монахиня в «Сент-Джозефе» не помнила, чтобы им звонила полиция по поводу моей сестры. Он даже не стал утруждаться и что-то отрицать. Просто пожал плечами и неловко улыбнулся:

– Тебе нужно забыть о ней. От всех этих переживаний у тебя будут морщины, а ты такая красивая девочка.

– Что? Я не могу просто забыть о ней!

– Мы могли бы пойти ко мне, открыть бутылку водки, и я бы помог тебе забыть…

О’Тул положил руку мне на бедро. Я знала, что он озабоченный, но не думала, что поведет себя настолько беспардонно.

– Нет, спасибо, – сказала я, убирая его руку, не в состоянии скрыть отвращение в голосе. – Вы видели моего парня Десси?

– Не будь чертовой Снежной королевой. Знаешь, ты гораздо симпатичнее своей сестры. Могла бы грести больше.

Я выплеснула бокал «Гиннесса» ему в лицо. О’Тул вскочил и, пока я убегала из бара, заорал мне вслед:

– Ты чертова тупая дрянь! Она мертва! Все это знают, кроме тебя!

Видимо, все это напряжение в итоге доконало Эндрю. Мои отношения с ним стали натянутыми, и это еще мягко говоря. Я привыкла, что ухаживают за мной, а теперь сама находила мужа плачущим в ду́ше и наблюдала, как он по несколько дней подряд не разговаривает. Он совсем перестал общаться с людьми, брал на работе больничные и целыми днями лежал в кровати. Я настаивала на осмотре врача, но Эндрю говорил, что боится что-то не то сказать. Он не мог находиться рядом со мной. Однажды вечером я обнаружила его в постели в одной из гостевых комнат.

– Что ты делаешь?

– Я больше не хочу делить с тобой постель.

– Но, дорогой, почему? Что я сделала?

Эндрю посмотрел на меня бесконечно усталым взглядом.

– Ничего. Ты со всем замечательно справилась. Я просто ненавижу тебя за то, что тебе это удалось.

Я проигнорировала скрытый смысл его слов.

– Вернись в нашу комнату. Лоуренс очень расстроится, если подумает, что мы ссоримся. А мы же не ссоримся, правда, дорогой?

Он позволил уложить себя обратно к нам постель. Я предложила ему одно из своих успокоительных, но он отказался.

– Ты со своими таблетками… – сказал Эндрю.

Я нежно поцеловала его в губы, но он отвернулся, не найдя в себе сил ответить. Я надеялась, что скоро он стряхнет с себя эту хандру. Помимо всего прочего, это крайне утомляло.