– Мы уверены, па. Все ее вещи до сих пор здесь. Она бы никуда не укатила, оставив дома все свои вещи.

Ближе к вечеру мы вернулись в участок. Десси пришел с нами, хотя всю дорогу сидел в углу. Я рассказала ему все. Он был искренне шокирован.

– Господи боже, – сказал он. – Я и не знал, что с ней все настолько плохо. – Он крепко пожал руку отцу, как будто мы были на похоронах. – Сочувствую вашему горю.

Папа лишь мрачно на него взглянул. Он по-прежнему был не в восторге от встречи с журналистами, а мама жутко нервничала. О’Тул сказал:

– Не бойтесь сорваться и расплакаться, когда будете говорить об Энни.

Мне показалось, что достаточно странно такое говорить; он как будто намекал, что ей нужно расплакаться. Детектив Муни добавил:

– Просто будьте честны, скажите Энни, что вы ждете ее дома.

Папа огрызнулся:

– Я жду ее дома.

Как будто полицейский на него нападал.

– Все хорошо, па, – сказала я.

Нас провели в комнату побольше с длинным столом для совещаний и посадили рядом с О’Тулом. У меня не получалось называть его Декланом. Я заметила, что он подстригся после сегодняшнего утра. Я поняла, что ему абсолютно наплевать на Энни и он просто хочет оказаться в газетах. Он так невероятно гордился тем, что попал в телик! Когда фотограф попросил сделать общий снимок, О’Тул подскочил с места, встал между нами и развел руки, как Иисус на изображениях Тайной вечери. Несколько человек царапали в своих блокнотах и щелкали камерами, пока мама и папа рассказывали про Энни. О’Тул выразительно на меня глядел, подначивая что-нибудь сказать, но я только молча сидела, опустив голову. Мне не хотелось плакать на глазах у незнакомцев.

А еще у меня была информация, которой я не поделилась даже с родителями; это бы слишком их ранило. Чуть раньше, еще до начала пресс-конференции, О’Тул отвел меня в сторону. Он приобнял меня за плечо, как будто пытаясь приободрить, но меня чуть не стошнило от зубодробительного запаха его крема после бритья.

– Карен, – сказал он, – если бы я только мог что-нибудь для тебя сделать? Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь.

– У вас нет никаких зацепок, куда она могла деться? Каких-нибудь догадок, что могло с ней случиться?

– Боюсь, что нет, но мы выследили ее сутенера. Он думает, что последние несколько месяцев она встречалась с парнями сама по себе. Энни больше не было видно на улицах, как раньше, но у нее как будто водились деньги. Знаешь, иногда девочкам лучше с сутенером, ведь он предлагает хоть какую-то защиту.

– И вы арестовали его?

О’Тул казался искренне озадаченным.

– За что?

– За то, что он сутенер? Это разве не незаконно?

Он буквально рассмеялся надо мной:

– Ой, только не надо расстраиваться, милая мордашка. Сутенеры во многих отношениях полезны для нас.

Я вспыхнула от возмущения:

– Не сомневаюсь.

После этого он меня отпустил.

– Знаешь, я ведь на твоей стороне. На твоем месте я бы не кусал руку, которая тебя кормит.

Меня потрясло, насколько это похоже на угрозу. Мне нужно было подыгрывать ему, или он нам не поможет.

– Простите, я просто… Я так волнуюсь… Мы с Энни очень близки.

– Наверное, очень больно, что она столько от тебя скрывала. – О’Тул порылся в своем столе и достал записную книжку, похожую на старую школьную тетрадь. – Мы нашли это вместе с разной мерзостью под матрасом. Для нас она бесполезна, но, может, ты хочешь забрать ее себе?

Я потянулась, чтобы забрать тетрадь, но он отдернул руку.

– Что нужно сказать?

– Спасибо, сержант, – мило улыбнулась я.

– Деклан.

– Деклан.

– А с правописанием у нее не очень, да? Она вообще в школе училась?

Я едва удержалась от испепеляющего взгляда.

– Здесь упоминаются очень крупные денежные суммы. Мы не поняли, к чему они относятся. Если сможешь пролить на это свет, поделись с нами, хорошо? Проститутка никак не может столько заработать. Текущая средняя цена за полноценный секс – десять фунтов, – сказал О’Тул. А потом предположил, что Энни могла оказывать «очень нестандартные услуги» за те суммы, которые указаны в тетради.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, к чему он ведет. Я подумала о своей сестре, с которой делила спальню все детство. У меня по-прежнему не укладывалось в голове, что она могла быть проституткой. Он заверил меня, что все телефонные номера и адреса в тетради были проверены, но ничего не дали.

Детектив написал на бумажке свой номер телефона.

– Звони в любое время, когда захочешь поговорить.

– Об Энни?

– О чем угодно.

Я сразу узнала каракули Энни. Это было что-то типа дневника. Почерк и грамотность у нее были ужасные. Но это было настолько… в ее духе, что мне стало плохо, когда я его прочла. Было противно читать всякие личные вещи, а от некоторых подробностей сердце обливалось кровью. Первой записью оказалось письмо, написанное через несколько дней после ее возвращения из «Сент-Джозефа» четыре года назад.

Дорогая Марни

Они точно дадут тибе другое имя, но для меня ты всегда будишь Марни изза того фильма. Она была такой шыкарной в этом фильме, и я думаю что ты будешь такой же шыкарной когда вырастишь. Ты самое прикрасное что я видела в своей жизни. Надеюсь в новой семье с табой обращяются хорошо. Они не сказали куда тибя отправили и я не хотела бросать тибя но они сказали что запрут меня там на всегда если я не подпишу бумаги. Я хотела бы остатся и забрать тибя дамой но папа взбисился бы. Он говорит что я пазор семьи. Я нихочу пазорить тибя. Я скоро найду тибя и приеду. Вот бы узнать где ты, мне так хочится тибя обнять и прилоскать. Сестра спрашивает миня про тибя но я нимагу ничего расказать потомучто я плохая и бросила тибя а типерь думаю что лучше бы осталась и они бы тибя не забирали. Мне искрено жаль и я обищаю я найду тибя.

К одной из страниц прозрачным скотчем была приклеена прядь мягких, пушистых, почти желтых волос.

Помимо записей, в тетради были штуки типа билетов в кино, прикрепленных к страницам, как в альбоме для вырезок, а еще разные телефонные номера, денежные суммы и коряво записанные названия гостиниц. На одной из последних страниц с одной стороны было написано «300 фунтов», а на другой – буква С. Но мне это мало о чем говорило, как и О’Тулу.

После публикации нашего интервью в газетах на нас обрушился ливень информации. Энни видели в пяти разных пабах и двух ресторанах в Дублине, на работе в кафе в Голуэе, в отеле в Грейстонсе, в конторе в Белфасте^[12]. Вариантов была масса. Детектив Муни держал нас в курсе, но даже он признавал, что у них нет ресурсов, чтобы проверять каждое сообщение. Тем более тщательно. На многие из них мы с Десси реагировали сами. Садились на автобус, доезжали до отеля, или паба, или магазина и показывали ее фото. Но результаты только раздражали. Похоже, некоторые из тех, кто «замечал» Энни, просто хотели поучаствовать в увлекательном поиске пропавшего человека. Они путались в собственных показаниях, или им противоречили их же друзья. Обычно это были люди со своими проблемами, которым просто хотелось немного внимания. Каждая новая зацепка ненадолго нас приободряла, но ни одна из них не подтвердилась.

Через неделю после нашего интервью прессе полилась всякая грязь. Появлялись новые заголовки: «Зависимость пропавшей Энни», «Тайна беременности Энни Дойл». Также туманно упоминались некие «покровители», и любой человек с мозгами мог понять, о чем идет речь.

Мама с папой были опустошены. Мы с отцом сразу отправились к О’Тулу.

– Откуда они узнали? Вы сказали, что не будете рассказывать им о личном!

О’Тул изобразил оскорбленную невинность.

– Мы заведем полноценное расследование по поводу того, как эта информация могла просочиться, Джерри! Уверяю вас, мы расстроены не меньше вашего.

Детектив Муни был в ярости, я ясно это видела. Он смотрел на О’Тула с пылающим гневом. Я знала, что именно О’Тул устроил утечку. После пресс-конференции я видела, как он с парой журналистов вместе шутили и смеялись. О’Тул позировал им для фотографий. Я была уверена, что он без колебаний поделился с ними всеми сальными подробностями, которые им нужны. Наверное, попросил у них выждать неделю, чтобы статьи нельзя было напрямую связать с ним.