– Я не подпишу!

– Как знаете, принуждать вас не буду. Я предполагал действовать именно так для вашего же блага. Но теперь, раз вы против, обстоятельства меняются не в вашу пользу. Мной приняты все меры для ареста счета. ABB больше не боится огласки – сам факт поимки вора и возмещенный ущерб перевесят возможный скандал. Итак, что скажете?

Генеральный директор молча поставил свою подпись под документом. Дагоберт выглянул в приемную и передал бумагу ожидавшему там клерку.

– Еще две минутки, – проговорил Дагоберт. – Национальный банк ведь находится совсем рядом, так что давайте подождем. А я за это время успею сказать вам, что такой удачный, без скандалов и лишней публичности исход этого дела станет изящным сюрпризом для нашего господина президента. Этакой невинной радостью, которой он никак не ожидал. Ведь я не сообщал ни ему, ни кому-либо еще о результатах моих расследований. Люблю являться с готовыми решениями. У каждого свои причуды!

Через несколько минут раздался телефонный звонок. Генеральный директор поднес трубку к уху.

– Национальный банк? Не понимаю… «Мавр сделал свое дело…» О чем это? Конец связи!

– Вот и славно! – воскликнул Дагоберт. – Это условный сигнал, что все в порядке. А теперь, господин Рингхофф, вы покидаете пост генерального директора! Позвольте придержать вам дверь. Вы свободны.

Рингхофф взял шляпу, поклонился и навсегда покинул ABB.

Впоследнее время Андреаса Грумбаха, президента Клуба промышленников, донимали частые анонимные письма, которые, впрочем, достигали своей цели лишь в весьма незначительной степени. Благодаря своему богатству, деловому авторитету и положению в обществе Андреас Грумбах принадлежал к числу сильных мира сего, а таких людей письмами не запугаешь. Когда ежедневно получаешь и просматриваешь сотню и более почтовых отправлений, то вырабатывается некоторая толстокожесть. Многие корреспонденты оказались бы сильно разочарованы, увидев, насколько ничтожен оказался эффект, на который они рассчитывали. Ни следа тех эмоций, которые испытывает человек, получающий письмо раз в год, при виде почтальона!

Андреас Грумбах довольно быстро научился узнавать эти письма среди многих: всегда одна и та же своеобразная бумага, один и тот же угловатый почерк. Теперь он неизменно отправлял их в корзину, даже не вскрывая. На этом дело можно было бы считать законченным. Однако появилось обстоятельство, несколько осложняющее ситуацию: подобными же посланиями начали засыпать супругу Грумбаха, а она, в отличие от мужа, не обладала его философской невозмутимостью.

Виолет Грумбах тоже занимала видное положение и дорожила им даже больше, чем ее супруг. Хотя никто в обществе и не думал оспаривать или подрывать оное, в ней постоянно жило чувство неуверенности. Дело в том, что, когда Грумбах женился на ней, она была всего лишь скромной актрисой Виолет Мурланк. И несмотря на то что ее никогда не касались никакие светские сплетни и досужие пересуды, тайный страх, что общество не принимает ее всерьез, продолжал омрачать ее жизнь. Страх совершенно беспочвенный, ведь положение ее супруга было настолько прочным, что гарантировало и ее безупречную репутацию. Но под влиянием отвратительных писем с их язвительным, злобным и откровенно непристойным содержанием страх этот разросся до невероятных размеров. Виолет страдала, часто плакала, стала нервной и боялась показываться на людях. Уговоры не помогали – она никак не могла взять себя в руки.

Тогда Андреас Грумбах решил, наконец, приложить усилия, чтобы положить этому конец. Ведь у него был друг – Дагоберт Тростлер, известный бонвиван, чьей великой страстью было в отведенные ему щедрой судьбой часы досуга играть в детектива-любителя. Не раз его изобретательность и искусство сопоставления фактов оказывали Грумбаху неоценимую помощь в трудных и щекотливых ситуациях. Несомненно, эти его качества должны помочь и теперь!

Дагоберт был своим человеком в доме Грумбахов, и, когда они в очередной раз собрались втроем за обедом, глава семейства изложил ему суть дела, упомянув пока лишь о письмах, адресованных лично ему.

– Так вот в чем дело, госпожа Виолет! – воскликнул Дагоберт, обращаясь к хозяйке. – Знаете, милостивая государыня, я уже начал всерьез сердиться на вас! У вас неприятности, а вы скрываете их от меня и не говорите ни полслова. Разве так можно?

– Кто говорит обо мне?

– Мы говорим только о вас. Ваш супруг – мужчина, а мужчине легче отмахнуться от подобных глупостей. Но я плохо разбирался бы в психологии этих анонимных бестий, если бы предположил, что они ограничатся лишь тем, чтобы досаждать ему, когда есть такая прекрасная возможность помучить еще и супругу. Это ведь куда эффективнее и надежней.

– Ах, Дагоберт, от вас действительно ничего не скроешь! – отвечала Виолет. – Что ж, признаюсь: меня терзают эти ужасные письма, они доводят меня до отчаяния.

– После рассказа вашего супруга мне теперь нетрудно понять причину вашей озабоченности. Я заметил, что появилось что-то гнетущее вас, но, поскольку вы упорно молчали, не смел спрашивать. Покажете мне письма?

– Ни за что на свете!

– Понимаю, они слишком непристойны, но, в конце концов, я должен с ними ознакомиться, если мы хотим попытаться найти виновника… или виновницу.

– Виновницу? Такое не может написать ни одна женщина!

– Будем осторожны с поспешными выводами! Вы знаете мои взгляды, госпожа Виолет. Во всем добром и великом я ставлю женщину выше мужчины, но во всем дурном, или, скажем лучше, во всякой подлости, я тоже допускаю ее превосходство. Отдайте мне письма. Все, что у вас есть. Грумбах свои выбросил. Это был необдуманный и достойный сожаления поступок. Чем больше улик, тем больше надежды обнаружить след.

Виолет принесла письма – целую пачку, штук шестьдесят или восемьдесят.

– Но вы ведь не будете читать их при мне, – всполошилась она, – я сгорю со стыда.

– Я изучу их дома, – успокоил ее Дагоберт. – А здесь рассмотрим пока лишь их внешние особенности. Все письма совершенно одинаковы. Бледно-зеленая бумага оттенка резеды, но все это лишь тщетные потуги на элегантность – жалкая пародия на солидную голландскую бумагу ручной выделки[397]. Увы!

– Почему – «увы», Дагоберт?

– Потому что я уже тайно питал кое-какие надежды. У меня был случай с подобными письмами. Но тот аноним был по-детски наивен. Настоящий случай кажется мне гораздо сложнее.

– Что это был за случай? Вы должны рассказать, Дагоберт!

– Всенепременно, милостивая государыня, но пока нам не следует отвлекаться от нашего дела. Все указывает на то, что отправитель или отправительница действует с большой осторожностью. Почерк не позволяет определить пол. Я могу это утверждать, ибо весьма преуспел в том, чего можно добиться посредством графологии.

Дагоберт долго изучал листки при помощи карманной лупы, затем глубоко задумался. Погруженный в себя, он крутил вихор на голове так, что тот встал торчком, как у клоуна.

– В почерке так перемешано мужское и женское, что можно с ума сойти, – пробормотал он. – Это либо очень мужеподобная особа женского пола, либо женоподобный мужчина. У вас совсем нет предположений, кто бы это мог быть, госпожа Виолет?

– Ни малейшего представления!

– На графологию здесь особенно рассчитывать не приходится. При намеренно измененном почерке – а здесь он явно изменен – эта наука бессильна. Мы можем лишь предположить, что человек, писавший это, обычно пишет с наклоном. Вот и все. Из-за вертикального положения букв характер написания полностью изменен, и большой вопрос, даст ли дальнейшее изучение достаточно сведений, чтобы восстановить исходную манеру письма.

– Значит, у вас нет надежды разоблачить негодяя, Дагоберт?

– Дело меня заинтересовало, и я приложу все усилия. Прежде всего, нужно как следует изучить материал. Вполне возможно, что содержание писем, их стиль, отдельные выражения, орфография автора дадут нам какие-то зацепки. Заранее ничего нельзя сказать. Как осторожно велась эта работа, видно по почтовым штемпелям. Вот, смотрите, почти на каждом письме они разные. Здесь 66-е отделение, здесь 125-е, здесь 13-е, 47-е, 59-е… Письма опускали в ящик во время долгих прогулок или поездок. Так что следить за определенным почтовым отделением или ящиком бесполезно.