Майами Джо посмотрел на Карни.

Карни покачал головой. Артур правильно говорит: если бы кто-то проболтался, они сейчас не сидели бы в его кабинете, не вели себя так вежливо. Почти вежливо. Обычно болтают о Карни, а не наоборот, так он считал. И один из пройдох, таскавших к нему в мебельный магазин то золотые наручные часы, то портативный приемник «Зенит», в конце концов добавил имя Карни в подпольный список барыг. Рано или поздно это должно было случиться.

Последний раз столько народу набилось к нему в кабинет в тот нелепый денек, когда он бросил вызов законам физики: как убрать из подвала эту дрянь, раскладной диван. Его припер туда Гейб Ньюман, он арендовал это помещение, пока не смотал удочки. Не иначе как Ньюман просунул оранжевую махину сквозь металлическую решетку в асфальте или сквозь люк в полу кабинета. Если, конечно, он не прибег к телепортации, как в том фильме ужасов «Муха», или к чарам вуду — впрочем, то и другое вряд ли. Но как убрать диван из подвала, не понимал никто — ни сам Карни, ни четверо итальянцев из «Арджента» — они как раз привезли весеннюю партию мебели, и под нее нужно было освободить место. Итальянцы кряхтели и тужились. Диванище не поддавался, не сдвинулся ни на дюйм, не пролез ни в один из лестничных маршей, к каким бы проверенным грузчицким трюкам ни прибегали итальянцы. Даже ругань не принесла облегчения. Время шло, и в конце концов Карни принес пожарный топорик и порубал эту падлу. Все равно модель дрянная и спросом не пользовалась. Но история дивана так и осталась загадкой.

И вот теперь в его кабинете снова собрались люди, того и гляди заметят: кое-что здесь не к месту, а именно сам Карни. Он надеялся, что не придется снова браться за топор.

Сирена приблизилась и проползла мимо них на восток по Сто двадцать пятой. Никто не шелохнулся, пока все не удостоверились, что это не патрульная, а пожарная машина. Вроде крепкие мужики, но чуть дунул ветерок — и они уже затряслись, что их спичечка может погаснуть.

Майами Джо ослабил галстук. Жара. От вентилятора мало толку.

— Я хочу знать вот что, — он вновь обратился к Карни, — сумеешь ли ты сбыть добычу. Пока Фредди не назвал твое имя, я о тебе и не слышал. То ли ты работаешь по мелочи, то ли что, но я ни черта о тебе не знаю.

Чувак был прав, причем больше, чем думал. Потому что Карни не барыга.

Да, часть вещей в магазине краденая. Телевизоры, радиоприемники — когда он ими еще торговал, — изящные современные лампы и мелкая бытовая техника в идеальном состоянии. Он был стеной между миром криминальным и законопослушным, стеной необходимой, поскольку принимал на себя нагрузку. Но когда дело касалось драгоценных камней и металлов, он был скорее посредником. Фредди приходил к нему с товаром, а Карни относил его в Нижний Манхэттен, на Кэнал, к Буксбауму. Тот доставал лупу, весы, оценивал принесенное и давал Карни для Фредди по пятьдесят центов за доллар. С доли Буксбаума Карни имел пять процентов. Благодаря ему ювелиру-еврею не нужно было ходить в Гарлем, чтобы найти клиентов среди цветных, он вообще с ними не пересекался, а Фредди — и прочие местные, приносившие Карни серебро или браслеты, инкрустированные драгоценными камнями, — получали еще одного скупщика, и без гарлемской нервотрепки.

Карни не интересовался дальнейшей участью колец и бус, которые приносил ему брат. Фредди тоже не спрашивал — равно как и сам Карни никогда не спрашивал его, откуда они взялись. Если Фредди верил, что у Карни якобы есть тайные каналы поставок в Нижний Манхэттен и в бриллиантовые кварталы Кэнал-стрит, то и ладно. Если Карни приносил деньги не сразу, а через день, Фредди не возражал. Все-таки они родня. Но эти люди в кабинете не родня Карни и не намерены передавать камушки стоимостью в сотни тысяч долларов неизвестно кому и верить, что «скоро получат» свои пятьдесят центов с доллара. Да и возможности Буксбаума, насколько известно Карни, не настолько велики.

Карни вот уже час ломал голову, как выпутаться из заварухи.

— Я продаю мебель, — наконец произнес он. — Люди заходят с улицы, осматриваются, решают купить где-нибудь в другом месте, это бизнес. И если вы надумаете обратиться к другому, я не приму это на свой счет.

Майами поднял бровь.

Артур хмыкнул.

Перчик смерил Карни взглядом. Настороженно и напряженно подался вперед. Он принял такую позу, точно сидел не на новом пуфике «Хэдли» с великолепной современной набивкой, а на ящике паленого виски в хижине где-то в глуши и к его дому как раз подъехали налоговые агенты. Он не допустит, чтобы Карни сорвался с крючка.

— Он знает, что он в деле.

— Он надежен. Я вам говорил, — подал голос Фредди.

Слишком уж равнодушным был тон Карни. Порой равнодушие ошибочно принимают за уверенность. У себя в магазине он занимался тем, что подталкивал посетителей сделать то, о чем они прежде и не задумывались, — скажем, выложить пару сотен за новый обеденный стол и стулья. Убедить людей поступить иначе, чем им хотелось, — дело совсем другое. Члены шайки явились к нему, чтобы увериться в правильности своих решений. Карни подумал, что впредь надо взять такой подход на заметку — пригодится, когда Элизабет в следующий раз, выслушав очередную его идею, скептически цокнет языком или Мэй потребует еще ложку мороженого. Пока же нужно радоваться, если после этой встречи он останется целым и невредимым.

Медвежатник окончил урок.

— Мы будем помалкивать, — сказал Артур, — подождем, пока все не уляжется. А потом, как и планировали, поделим навар.

Майами Джо не успокоится, пока не убедится, что он никому не должен. Если дележку оттягивать, подельники могут взбунтоваться, но Артур — вор хороший, как ни крути, на него можно положиться, вот и решили, что до понедельника добыча побудет у него. Чинк Монтегю тем временем переключится на другие дела, а косорукие копы примутся за новое расследование.

Четыре дня, если Чинк Монтегю не выйдет на кого-то из них и они не сдадут Карни.

Четыре дня, чтобы Карни придумал, как быть.

— Видите, какой тихий? — сказал Лиланд. — Продавец говорит, в нем один из этих новых компрессоров.

«Вестингауз» повесили за окном гостиной. Карни впервые видел, чтобы у кого-то дома был кондиционер; Лиланд Джонс уверял, что их кондиционер — первый во всем квартале (хотя тесть Карни не стыдился преувеличивать). Они столпились близ пластмассовой решетки прибора, стоящая впереди Элизабет обмахивалась руками. Утром она едва не хлопнулась в обморок от духоты, так что лечение действовало. Мэй чихнула: пот, покрывавший ее тело, остыл. Карни вынужден был признать, что прохлада и впрямь освежает.

Лечение заключалось не только в кондиционере, но и в старой квартире Элизабет. Она выросла в таунхаусе на Страйверс-роу, и визиты к родителям неизменно ее бодрили. В ее комнате на втором этаже окнами в переулок все оставалось таким же, как было при ней. Напротив некогда жил У. К. Хэнди, американский композитор, автор песен в стиле блюз, трубач, корнетист и аранжировщик, и Элизабет любила рассказывать, как наблюдала за «отцом блюза» в его кабинете, — руки его порхали, словно голубки, под мелодии из «Виктролы». Музыкант созерцал владения, видные только ему.

Да и в смысле пейзажа здешние края были лучше надземки с ее нестройной симфонией грохота металла по металлу. На кровати любимое одеяло Элизабет, на дверном косяке отметины — насколько она выросла за год. Карни не питал столь же теплых чувств к квартире, в которой вырос.

Лиланд покрутил ручку настройки, чтобы показать им возможности кондиционера.

— Вам бы тоже не помешало, — заметил он, хотя прекрасно знал, что бюджет зятя не потянет такие расходы.

— Как-нибудь потом, — ответил Карни.

— Их продают и в рассрочку, — не унимался Лиланд.

Элизабет обхватила Карни за пояс. Он взял Мэй за плечо. Вряд ли она что-нибудь поняла из сегодняшних препирательств отца и деда, но явно догадывалась, откуда берется прохлада. Мэй подставила под струю воздуха голый животик и устремила мечтательный взгляд в пустоту.