Несмотря на общество тестя и тещи, Карни нравилось приходить на Страйверс-роу. В детстве он восхищался аккуратными домами из желтого кирпича и белого известняка, островком посреди Гарлема. Если смотреть на этот квартал от Восьмой авеню, то увидишь, что тротуары здесь всегда выметены, водосточные желобы не забиты мусором, переулки между домами — диковинные территории. У какого еще квартала есть собственное название? Как назвали бы старый квартал Карни на Сто двадцать седьмой? Разве что «Улица жуликов». Те, кто вышел в люди, против тех, кто пошел по кривой дорожке. Первые тянулись к лучшему — и неважно, есть оно или нет, — а вторые придумывали, как обхитрить существующую систему. Мир, каким он может быть, против мира, который есть. А может, Карни слишком категоричен. Многие из тех, кто пошел по кривой дорожке, тянутся к лучшему, и многие из тех, кто выбился в люди, придумывают, как обойти закон.

Взять хотя бы тестя Карни. Лиланд Джонс был одним из самых востребованных чернокожих бухгалтеров Гарлема, вел бухгалтерию лучших врачей, адвокатов, политиков, обслуживал все крупные фирмы на Сто двадцать пятой, принадлежащие неграм. Такой всегда поможет выкрутиться. Лиланд хвалился, что знает массу ходов и лазеек, хвалился пухлыми конвертами взяток, которые передавали в салоне клуба «Дюма». Бренди и сигара: заметано. «Пусть это останется между нами», и плевать, кто это сказал, потому что это дешевка. «Я ем ревизии как кукурузные хлопья, — щерился Лиланд. — Ложкой и с молоком». Высокий, с круглым, как лунный диск, лицом, густыми седыми усами и бачками. Дед его был священником, и Лиланду передалась страсть к проповедям, к благочестивым речам с кафедры.

Альма позвала ужинать. Пахло с кухни замечательно, и блюда на красивой посуде выглядели замечательно: большой окорок с бататом и зелеными овощами. Карни усадил Мэй на старый высокий стульчик Элизабет, купленный по каталогу ныне не существующей компании, которую Джонсы очень ценили, судя по тому, с каким восторженным придыханием они произносили ее название. Стульчик скрипел.

Лиланд сел во главе стола, заткнул за ворот рубашки голубую салфетку. Спросил, когда роды.

Разговор позволил Карни вернуться к своей дилемме. Сегодня утром Рыжий спросил, почему он в такую жару закрыл дверь. Но с распахнутой на улицу дверью Карни чувствовал себя беззащитным (не то чтобы незапертая дверь хоть сколько-то защищала). Карни внутренне подбирался всякий раз, как в магазин заходил покупатель. Ни один надолго не задержался — в магазине чересчур душно, хозяин дерганый, неприятно. Застой в делах позволил Карни прокрутить в голове сценарии — наподобие тех, к которым он прибегал в конце каждого месяца, чтобы наскрести денег на арендную плату за следующий месяц: один кухонный гарнитур, три дивана… один гостинный гарнитур «Арджент», пять ламп и ковер…

Сценарии:

Чинк Монтегю устанавливает личности грабителей и мстит им, но до Карни дело не доходит. Фредди убивают.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, в том числе и косвенно причастного к ней Рэя Карни — не дадут же ему сорваться с крючка, даже если он просто барыга? Фредди убивают. «Или всего лишь калечат», — пропищал оптимистический голос в его голове, похожий на голос тети Милли.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, но Карни успевает уехать из города. С семьей? В одиночку? Фредди убивают.

Карни лично идет к Чинку Монтегю и признается бандиту, что понятия не имел о происходящем. Карни так или иначе преподают урок. Фредди убивают. Или всего лишь калечат.

— Что с тобою стряслось?

— А, это меня разок чуточку покалечили.

Карни закрыл магазин на час раньше и прошелся по Риверсайд-драйв, чтобы успокоиться. Эта квартира, та квартира, он не мог сосредоточиться. Его едва не сбил какой-то седан, когда он стоял посередине дороги и глазел наверх. Потом он забрал своих девочек и повез на Сто тридцать девятую.

Альма вернула его к застолью, упомянув Александра Оукса.

— Александра приняли в клуб «Дюма». — Мать Элизабет промокнула краешек губ салфеткой. — Твой отец сказал, что единогласно.

— Так и было, — согласился Лиланд. — Дела у него идут превосходно. Мы давно стараемся залучить к себе молодое поколение.

— Вот и славно, — сказала Элизабет. — Он как раз любит такое.

Они с Александром выросли вместе. Его семья жила по соседству и вращалась в тех же снобистских кругах. Александр учился в католической школе, и Карни в ту пору с ним не был знаком, но Альма за эти годы понарассказала о нем зятю. Член футбольной команды, президент дискуссионного клуба, потом поступил в Говард, где продолжил карабкаться к успеху, к тому, чтобы со временем стать столпом общества — а этого, как известно, добивается один из десяти чернокожих. Диплом юриста позволил ему занять должность прокурора в окружной прокуратуре Манхэттена. Со временем он станет одним из немногих городских судей-негров, гласила подпись под зернистой фотографией в «Амстердам Ньюз». Такой сомнительный тип пойдет и в политику. А поскольку он состоит в «Дюма», ему помогут прочие члены клуба — и сам он, случись нужда, протянет им руку помощи.

Он был гостем на свадьбе Карни и Элизабет. Когда Карни в знак приветствия пожал ему руку, Александр так на него посмотрел, что стало ясно: он все еще любит ее. Такова жизнь, приятель.

— Может статься, Рэймонд, однажды ты тоже вступишь в клуб, — сказала Альма.

— Мам. — Элизабет строго на нее посмотрела. В «Дюма» принимали исключительно тех, чья кожа светлее (или хотя бы не темнее) коричневого бумажного пакета, так что в словах Альмы таился подвох: кожа Карни чересчур темная, его просто не примут в клуб.

— У меня в магазине дел невпроворот, — ответил Карни. — Хотя, судя по рассказам Лиланда, клуб — местечко приятное.

Сборище самодовольных мумий — вот что он думал о членах клуба. Даже если бы кожа его была светлее, его все равно не приняли бы — из-за происхождения. И рода занятий. Его лавчонка мелковата для их братства — им подавай целый универмаг типа «Блумстайна», только с черным владельцем.

Род Джонсов был безупречен. По крайней мере, по их меркам. Дед-проповедник был одним из старейшин Сенека-Виллидж и окормлял вольную негритянскую паству Нижнего Манхэттена. До знакомства с их семейством Карни слыхом не слыхивал о таком уголке Нью-Йорка, но Джонсы легенду хранили. В Сенеке обитала пара сотен человек, в основном цветные, но были и ирландцы — полукровки вечно селятся друг у друга на голове. Свободные землевладельцы, чернокожие мужчины и женщины, обживались в новом городе. Три церкви, две школы, кладбище. Такого в Америке не было больше нигде, говорил мистер Джонс, хотя Карни знал, что это неправда. Он читал в «Негро дайджест» о преуспевающих цветных общинах в старину. Подобные островки были и в Бостоне, и в Филадельфии. Чернокожие ухитряются выжить в самых тягостных обстоятельствах. А если бы было иначе, белые давным-давно их истребили бы.

А потом кому-то в голову пришла мысль разбить в Манхэттене большой парк, оазис в новом многолюдном мегаполисе. Перебрали множество мест — предлагали, отклоняли, вновь рассматривали, — и наконец белые власти выбрали обширный прямоугольный участок в самом сердце острова. Правда, там жили люди, ну да что с того? Цветные обитатели Сенеки владели недвижимостью, имели право голоса и голосовали. Но тщетно. Нью-Йорк захватил эту землю, стер деревню с лица земли, и готово дело. Бывшие ее жители разъехались по разным кварталам, по разным городам, где можно начать сначала, а в городе появился Центральный парк.

Кости найдутся. Если копнуть на детских площадках, лугах и безмолвных рощах, думал Карни, обязательно найдутся кости.

Карни восхищался этой историей. И куда меньше — надменным самодовольством тех, кто ее хранил. Альма из той же породы: поколение за поколением учителя и врачи, дядюшку первым из негров взяли в колледж Лиги плюща, двоюродный брат первым из негров окончил мединститут. Первые в этом, первые в том. Они не стеснялись своей расы, даже в какой-то степени гордились ею — достаточно светлокожие, чтобы сойти за белых, они слишком уж охотно напоминали тебе, что могут сойти за белых. Карни сунул Мэй в ротик ложку детского пюре, взглянул на свою руку и на щеку дочери. Мэй темнокожая, вся в него. Интересно, подумал Карни, жалеет ли Альма по-прежнему, что Мэй уродилась не светленькая, как Элизабет, по-прежнему ли цвет внучкиной кожи внушает ей отвращение? Он видел, как передернуло Альму в больничной палате сразу после родов. Столько труда, а дочь вышла замуж не пойми за кого. Быть может, теща сейчас, глядя на дочкин живот, гадает, чья кровь победит в этот раз?