– Сделаешь мне тоже? – спросил я.

Он протянул мне самокрутку и зажигалку, начал скручивать новую. Я закурил, чувствуя, что нарушаю правила, и после полугода хождения по струнке перед Ванессой этот акт неповиновения вызвал настоящее удовольствие.

– Во второй раз ты играл гораздо лучше, – сказал я, когда Артур зажег сигарету. Потом представил, как извиняюсь, но больше ничего не сказал, и мы продолжили курить молча.

– Как думаете, ваш агент подпишет контракт с Линдси? Она правда того стоит.

Он говорил не от чистого сердца. Такой далеко пойдет: там, где недостает таланта, возьмет нахрапистостью.

– Райя была хорошей актрисой? – спросил я.

Он прислонился к стене, сразу как-то съежившись.

– Чего это вы про Райю вспомнили?

– Мы слышали, что произошло между ней и Линдси. Ты с ней не виделся в последнее время?

Артур посмотрел на меня как на взведенный капкан.

– Это Линдси вам про меня что-то рассказывала?

– С чего бы?

– Мы с Райей на первом курсе вроде как встречались. Не серьезно, так. Мне пришлось это прекратить.

– Почему?

– Она была классная. Веселая, со всеми ладила, хотя ни с кем особо не сближалась. Но на втором курсе ее будто подменили.

– Потому что она играла Медею?

Артур поднял брови: видимо, не ожидал, что мне известны такие подробности.

– Прежде ей доставались только мелкие роли: горничные, служанки – на роль прислуги всегда берут кого-нибудь с региональным акцентом, – а тут вдруг мать, которая съела собственных детей. Ну, ее и переклинило. Перестала со мной разговаривать – вообще ни с кем не общалась, все свободное время торчала в репетиционной. Однажды у нас на глазах съела сырую телячью печенку, представляя, что это ее дети. Она много лет была веганкой, давилась жутко, но ела. Ужас просто.

Я представил, как зубы Райи впиваются во влажно поблескивающее мясо, и с трудом удержался от улыбки: изобретательности девочки можно было позавидовать.

– Кто ставил «Медею»?

– Джордж.

– Он ее поощрял?

– Наоборот, отговаривал. Во время одного упражнения она отхлестала себя ремнем.

– Что?

– Я серьезно. Из чувства вины или что-то вроде того. Джордж велел ей прекратить.

Я вспомнил распоротую бритвой ладонь, как много мне дала боль, испытанная на глазах у всего курса. Все самые сложные упражнения, которые я проделывал в Консерватории и за ее пределами, те, что позволяли проникнуть в самую суть персонажа, – тогда я считал, что дошел до них сам, но позже осознавал, что это была заслуга Джонатана. Однако Джонатан утверждает, что не был знаком с Райей.

– Кто-нибудь видел ее после отчисления?

Артур потер голову – то ли искренне переживал, то ли работал на публику.

– После случая с Линдси у нас было собрание с учителями и представителями университета. Без Райи, разумеется. Стоял вопрос об отчислении, и они хотели знать наше мнение.

– И каково было ваше мнение?

– Все согласились, что ее надо отчислить.

– Линдси говорила, что вы защищали Райю, беспокоились, что она может что-нибудь с собой сделать.

Артур удивленно вскинул бровь.

– Единственное, о чем беспокоилась Линдси, – какая роль ей достанется, и все остальные тоже. Сами понимаете. Меньше народу – меньше конкурентов.

– Но Райе вы сказали, что выступили в ее поддержку?

– Ну да. Естественно, она знала, что это не так, она и сама поступила бы так же.

Я сжал кулаки. Несмотря на пережитое унижение, его сияющий доспех самодовольства ни капли не потускнел.

– А Джонатан? Он что-нибудь говорил на собрании?

Артур склонил голову набок; что-то в его взгляде меня насторожило.

– Его там не было.

Он полез в кисет за табаком, начал скручивать новую сигарету. Мне нужно было выяснить, что ему известно о «Гамлете», что знают остальные. Если Райя действительно нездорова и обижена на нас с Джонатаном настолько, чтобы строчить порочащие комментарии, если она каким-то образом узнала, что мы сделали накануне премьеры «Гамлета», и намерена рассказать об этом миру, с «Оскаром» и карьерой можно попрощаться. Мне нужно было знать, но этот парень оказался хитрее, чем можно было предположить с виду, и не по годам циничен. Спрашивать в лоб было нельзя.

– Как думаешь, с Райей все нормально?

У Артура округлились глаза, словно вероятность того, что может быть иначе, не приходила ему в голову.

– Вы же с ней вроде встречались?

– Что?

– Она говорила, что встречалась с вами. После сессии вопросов и ответов на кинофестивале. Мы тогда решили, что она врет, но если… – Он наставил на меня палец с многозначительным видом. – Вы поэтому интересуетесь?

– Я никогда ее не встречал, – сказал я громче, чем хотелось бы. – Когда это было?

– На первом курсе, два года назад. После выхода «Американского гнева», кажется.

Я действительно был на Лондонском кинофестивале после съемок «Американского гнева». Это был умный фильм, и мы надеялись, что эта роль станет моим Аттикусом Финчем[542], но критики сочли картину выше популярных кинопремий. Я всегда старался думать о зрителях, но со временем возненавидел то, как меняется кинематограф под влиянием их вкусов, и был невысокого мнения о киноманах. После выступления я, скорее всего, постарался как можно скорее покинуть здание Британского института кино и укрыться в отеле. Если в тот момент меня перехватил кто-то из фанатов, я вполне мог повести себя некорректно.

– И что она рассказывала о нашей встрече?

Ухмыляясь, Артур отвел взгляд.

– Вот ты где!

Ко мне подскочила Несс. Эмбер следовала за ней по пятам, волоча за собой чемоданчик для ручной клади.

– Я уж думала, ты решил поступать заново. – Она перевела взгляд с меня на Артура и с подозрением принюхалась. – Британская академия ждет.

Придя в себя, я в замешательстве обнаружил, что лежу под восточным покрывалом в маленьком зимнем саду, примыкающем к кухне, очевидно, принадлежащей Джонатану Дорсу. Я проснулся в поту, и первым моим порывом было отделиться от мебели, чтобы ничего не запачкать. Но подняться оказалось не так-то просто. После некоторых усилий мне удалось сесть, обернувшись покрывалом; в таком положении он меня и обнаружил.

– Я готовлю ужин, – сказал он своим звучным голосом, и я представил себя на попечении огромного журавля с исполинским размахом крыльев. В моем воображении Джонатан обитал в большом сером особняке, обставленном по-спартански, и на манер чеховских дворян попивал в саду чай из самовара, размышляя о бренности бытия. Оказалось, что он живет в маленькой городской квартирке с небольшой террасой. С потолка кухни свисали гроздья сковородок с толстыми донышками; между ними, как связки бананов, выглядывали столовые приборы. В гостиной стояло пианино и телевизор, окруженный башнями из видеокассет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, но книги валялись где попало, громоздились шаткими кипами под странными углами. У окна стопки книг доходили до середины рамы, и в комнате царил полумрак.

После горячей ванны мне слегка полегчало. Хотя из зеркала на меня глядел пепельно-серый тип с восковой кожей, я не мог перестать улыбаться. Джонатан нашел меня разбитым, подобно Гамлету, и привез к себе домой, в святая святых, чтобы вернуть к жизни. Это была судьба; тот религиозный пыл, который он вдохнул в меня при первой встрече, был пророчеством о спасении, а сегодня это пророчество исполнилось.

За ужином, состоявшим из овощного пирога с карри, Джонатан рассказал, что накануне нашел меня без чувств на кладбище за Церковью и отвез бы в больницу, если б не канун Рождества. Только когда он съязвил по поводу малютки Тима[543], до меня наконец дошло, что я делю с Джонатаном рождественский ужин. Он пил бренди из графина – мне не предложил.

– Как самочувствие? – спросил он после ужина. Я встретил его взгляд и расхохотался. Джонатан улыбнулся, и на секунду показалось, что он тоже сейчас рассмеется. Не знаю, что меня так рассмешило: может, его участие, а может, то, что он произнес эти слова тем же тоном, какой использовал на занятиях после упражнений. Мой смех начал принимать истерические нотки, и я схватился за коленку, чтобы успокоиться, а когда взял себя в руки, извинился.