Рори неохотно кивнул.

– Полагаю, нашей команде действительно не помешал бы профайлер.

– Профайлер? Мы играем в детективную игру? – Найалл взял стул из-за соседнего стола и сел, развернув спинкой перед собой, как учитель из ситкомов семидесятых годов.

Кэролин пододвинула профессору газету.

– Убили студентку. Эмму привлекли к расследованию, а декан вообразил себя Шерлоком Холмсом.

– Детектив-консультант, а? – хмыкнул Найалл. – Тогда, полагаю, я выступлю в роли Фрейда.

– Не детектив, – нахмурился Рори.

– «Семипроцентный раствор» [143].

– Очко за вами, – вскинув брови, признал он и указал на фотографию в газете. – Эмма выяснила нечто потенциально полезное для расследования. И мы обсуждали символизм в некоторых деталях на месте преступления, чтобы понять, не упустили ли что-то другое.

– Рабочая версия заключается в том, что убийца знал историю Сиддал и использовал желоб с водой как отсылку к картине Милле? – Найалл задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Не слишком викторианский подход.

– До того как вы вмешались, я как раз говорил, что визуальное прочтение может быть и постмодернистским, – возразил Рори. – Смешение художественных периодов и использование других приемов намекает именно на это.

– Итак, преступник либо хотел провести параллель с историей, либо бросить ей вызов. Постмодернизм довольно любопытен с психологической точки зрения, – медленно ответил Найалл. – Он ставит под сомнение учения предшественников, которые настаивали на материализации как творчества художников, так и их самих. Возможно, используя образ из работ прерафаэлитов, выступавших против сложившегося тогда статуса-кво, преступник хотел сообщить о своем отказе от социальных структур.

– Например? – уточнила Кэролин.

Найалл пожал плечами.

– Творческая элита, общественная мораль – это может быть любая сила, которая ощущается убийцей как угнетающая. Он уничтожает ценность окружающего мира – красивую девушку – и воссоздает собственное видение, переосмысливая и присваивая новую значимость искусству. Постмодернизм слишком часто ассоциируют лишь с рисунками Уорхола и ретеллингами сказок, хотя в основе своей течение деструктивно. Оно не просто отвергает творчество предшественников, а похищает его, убивает и использует труп, чтобы построить нечто новое. В нашем случае довольно-таки буквально. Если так подумать, отдает эдиповым комплексом.

– Значит, преступник подражает художникам, чтобы присвоить себе их статус, так? Или их славу? – развила мысль Эмма.

Найалл кивнул.

– Переосмыслив историю, убийца может узурпировать своих кумиров. Взгляните на параллели: Милле нанял Сиддал, чтобы изобразить Офелию, и едва не отнял ее жизнь, поместив под воду, – довольно ироничный поворот. Во время одной из художественных сессий свечи, нагревавшие ванну, потухли, и вода слишком остыла. – Профессор психологии указал на оплавленные свечи у основания жестяной емкости. – Милле этого не заметил, и Элизабет в итоге подхватила пневмонию, едва не став еще одной трагически погибшей девой. Не исключено, что желоб выступает намеком на то, как одна история связана с другой, – тоже постмодернистский концепт. Сиддал превратилась в Офелию, а убитая – в натурщицу художника. Бесконечный круговорот жестокости.

– «Смерть красивой женщины, без сомнения, самая поэтическая тема в мире» [144], – пробормотала Эмма. Затем заметила гримасу отвращения Кэролин и пояснила: – Это По так считал.

– Странноватый тип, – поморщилась та. – Но в нашем деле реальную девушку убил реальный преступник.

– Вряд ли он воспринимал ее как личность, – прокомментировал Найалл почти извиняющимся тоном. – Скорее как расходный материал, если вы правы насчет символизма. А потому и смерть считал своего рода искусством.

Эмма провела пальцем по изображению желоба, вызывая в памяти лицо, обрамленное водой, и пустой взгляд погибшей девушки в мутном содержимом.

– Для нее все случившееся было настоящим.

Профессор психологии прикоснулся к руке Эммы, словно молча спрашивая, все ли у нее хорошо. Она слегка улыбнулась в ответ.

– Итак, что теперь? – поинтересовалась Кэролин. Компаньоны недоуменно воззрились на нее. – Я хочу сказать, Эмма уже попыталась поделиться своими теориями с полицией и получила от ворот поворот. Нам нужно дать им нечто более весомое, чем психологический анализ ванной.

– А у тебя еще осталась возможность взглянуть на фотографии? – уточнил Рори у главной зачинщицы мозгового штурма.

– Нет, – призналась она. – Именно поэтому я показывала тебе набросок.

– Нужно увидеть нечто большее, чем черно-белое изображение, – продолжил Рори, подливая масла в огонь.

Кэролин взяла газету, пролистала до самого конца, где в левом нижнем углу шел список имен, и вздохнула:

– Проклятье! Послушайте, я все еще думаю, что наша затея крайне неудачная, но… могу уточнить, знает ли что-нибудь Чарли. Она упомянута в редакционной коллегии.

– Кто? – переспросил Рори после секундной заминки.

– Моя соседка по квартире. Такая невысокая, рыжеволосая – вы встречались. И не раз. Она раньше работала в студкомитете. – Когда начальник с извиняющимся видом пожал плечами, Кэролин повернулась к Эмме: – Она проходит стажировку в «Независимой газете» для получения опыта, так как учится на журналиста.

– Попытка не пытка, – согласилась та. – Если ты не возражаешь нам помочь.

– Мы могли бы посетить место преступления, – предложил Найалл. – Первоисточники – всегда самый лучший способ получить информацию.

– А вы знаете, где все произошло? – поинтересовалась Эмма.

– Очень плохая идея, – смерив ее негодующим взглядом, немедленно провозгласила Кэролин. – Я думала, ты решила оставить полевую работу полиции.

– Вряд ли убийца до сих пор там прячется, – возразил Рори. – Уверен, мы сумеем отыскать нужный амбар. В конце концов, он большой и со всех сторон оклеен желтой лентой. Если мы не справимся с задачей, то можем считать себя никчемными детективами.

– Мы и не детективы, – подчеркнула Кэролин.

Однако Рори с Найаллом уже вскочили с мест, явно горя нетерпением приступить к поискам.

Эмма чуть медленнее последовала их примеру.

Когда они шагали к выходу, она ощутила прилив того же предвкушения, что и за день до того. Снаружи лужайка выглядела чуть потускневшей из-за наползавшей осенней тьмы. Рори с Найаллом обсуждали процесс дальнейшего расследования. Иногда в беседу вмешивалась Кэролин. Однако Эмма немного отстала от них, занятая собственными мыслями об Элизабет Сиддал. Она хорошо знала музу для картины «Офелия» Милле, так как провела не один летний день в Лондоне, поглощенная мрачной красотой полотна, и могла с легкостью представить рыжеволосую девушку в серебристо-синем платье, которая погружалась в ручей, и ее руки, сложенные будто в молитве. Хотя впервые в голову закралась мысль, было ли холодно Офелии, пока вода утягивала ее на дно.

Иэн замер над фотографиями, разложенными на столе.

– Иисусе, – выдохнул Майк. – Это другая девушка.

После почти безмолвной поездки до участка детективы реквизировали конференц-зал и вытряхнули содержимое обоих конвертов на стол. Сперва Иэн открыл тот, что они забрали у Макки: с тремя фотографиями и ярко-белым листом бумаги. Затем Майк аккуратно разложил материалы из полученного от Чарли.

На фотографиях были и водные блики, и россыпь светлых волос, и тяжелый архаичный наряд – но лицо принадлежало не Саре Уэстон.

И снова в конверте обнаружилось три снимка. Верхний – сделанный с близкого расстояния, с изображением бледного и замершего в посмертной маске лица девушки. Ее голова лежала на темно-красной подушке, чуть отвернутая от объектива и вжатая в мягкую ткань. Медового оттенка, чуть темнее, чем у Сары Уэстон, локоны рассыпались ореолом, прилипая к коже, словно та была влажной. Из-под практически сомкнутых век между ресницами проглядывали щелочки зеленых глаз. Вторая фотография демонстрировала тело целиком. Оно покоилось на деревянной поверхности, элегантно задрапированное в роскошный алый наряд. Тяжелые юбки были собраны у коленей, а босые ноги странно перекрещены, подсвеченные так, будто в камере отразилась вспышка от стекла или металла. Вокруг безжизненного тела виднелись какие-то обломки, которые Иэн не мог опознать. Похоже, новую жертву опутывали какие-то золотистые ленты: они обвивали торс, подобно змеям, удерживая ее на месте.