«Пока что», – подумал он с ухмылкой.

Он греб по смолянистым волнам, с удовольствием наблюдая, как они меняют цвет с черного на темно-фиолетовый, как человеческие органы. Каждый раз, когда весла поднимались из воды, они становились все краснее. В кармане теплел ключ, выкованный из его любимиц. Эдмунд с любовью похлопал по карману. Течение усилилось, и лодка набрала скорость. За поворотом реки перед Эдмундом предстали пороги, покрытые вздымающейся пеной, которая собиралась вокруг ониксовых скал, устремляющихся к небу, как черные рога великана. Он продолжал плыть, не останавливаясь, и ухмылка искажала его черты, как зеркало в доме смеха.

Вода покраснела, будто выблеванное вино. В крови плавали клочки черных волос, напоминая о тех случаях, когда Эдмунд вырывал волосы с голов своих жертв. Мимо проплывали другие части тела: отрубленные пальцы рук, ног, языки и груди, – и все это покачивалось на поверхности непрерывного потока запекшейся крови. От нее поднимался пар, отчего волоски на теле Эдмунда встали дыбом. Конечности покалывало, и он облизал губы, ощущая привкус меди в воздухе, пока плыл по реке плоти, окруженный множеством останков своих любимых.

Новый ключ обжигал бедро, будто ощущая присутствие своих сестер. Эдмунд полез в другой карман за глазом Лори и развернул сверток, чтобы показать ей это багровое измерение.

– Теперь мы снова в чреве чудовища, дорогая. Вот где ты по-настоящему доказала свою любовь ко мне. Я знаю это. Я чувствую это в своих венах, как самую сладкую болезнь.

Эдмунд стиснул зубы, когда течение подхватило лодку, и путешествие превратилось в увлекательное приключение на плоту в излучине реки. Волны крови хлестали по коже, лодку осыпало осколками сухожилий и костей. Лодка ударилась обо что-то твердое, но продолжала двигаться вперед. Каждый мускул Эдмунда напрягся, но сердцебиение не участилось. Безмятежная улыбка не сходила с его лица, когда лодка пронеслась через кровавые пороги, едва не задев скалы. Вихрь опавших листьев закружился вокруг него, затмевая пурпурное небо, как полчище саранчи. Он почувствовал запах влажного металла и горящей плоти, услышал демонический смех и крики молодых женщин, умолявших сохранить им жизнь.

Внезапно краснота стала всеобъемлющей.

– Вот где мое место, – сказал Эдмунд. – Теперь и вовеки.

Его охватило острое ощущение власти. Он чувствовал себя невесомым, как призрак. Беззаботная отчужденность, которой Эдмунд не испытывал с детства, вернулась к нему, и он смеялся так сильно, что даже плакал.

Вдруг Эдмунд увидел что-то застрявшее среди камней на берегу реки. Подойдя ближе, он понял, что это труп. Тело раздулось, и его обгладывали рыбы, канюки и насекомые, но Эдмунд все равно мог сказать, что это был старый чернокожий человек. Здесь вода успокоилась, и он поплыл к распростертому телу. Лодка треснула на стремнине и теперь набирала воду. Эдмунд увидел, что голова мужчины раскроена, а кто-то отпилил ногу чуть выше лодыжки.

Прекрасное подношение.

Отрезанная ступня могла бы послужить той же цели, что и его коллекция женских частей тела.

Нельзя идти к Речнику с пустыми руками.

Он задался вопросом, принесла ли Лори эту жертву или какой-то другой путешественник лишил старика жизни. Речник никогда не страдал от нехватки гостей, даже если большинство из них с криками разворачивались и убегали, подойдя слишком близко. Пока Эдмунд любовался ужасной работой рук своих, из чащи выплыл клуб черного тумана, заставив его посмотреть вверх.

Между рядами ив виднелась тонкая тропинка. Дым темным водопадом стлался вниз по склону, источая запах обугленной плоти.

Эдмунд улыбнулся мертвецу. Во впалых глазницах трупа плясали черви, а изъеденный личинками рот обнажал зубы в форме тыквенных фонарей, которые, казалось, улыбались Эдмунду в ответ, приветствуя его. Причалив лодку к берегу, Эдмунд ступил на проклятую землю и уставился на длинную тропу впереди, проход в мир восхитительных ужасов.

Он поднял глаз Лори, чтобы показать ей все, чего они достигли.

– Милая, я дома.

Эдмунд Кокс начал свое восхождение к логову Речника.

Они хранили деньги в сейфе.

Джун видела, как ее дедушка, вернувшись домой, прятал там дневную выручку из магазина рыболовных снастей. Только он и бабушка знали комбинацию. Бабушка брала деньги из сейфа на продукты и другие домашние расходы, но в остальном оставляла их в шкафу в спальне вместе со своими украшениями и другими ценностями, предпочитая быть экономной. Если бы Джун только смогла залезть в эту коробку в воскресенье, после того как дедушка положит туда весь недельный заработок, у нее было бы достаточно наличных, чтобы навсегда уехать из этого вонючего города.

Что бы бабушка с дедушкой ни говорили, она больше не была ребенком. Джун устала от этого захолустного городка и захотела уехать, чтобы увидеть, что может предложить остальная Америка. Она хотела отправиться в пустыню, увидеть зеленые просторы Новой Англии и Тихий океан. Она желала новых друзей, новых мужчин, новых вечеринок. Отсутствие машины не было проблемой. Джун была симпатичной девочкой-подростком. Подвезут без вопросов. Все, что ей было нужно, – это заначка, чтобы покрыть расходы на номера в мотеле и еду, когда не получится сесть на шею какому-нибудь похотливому мужику за сорок. Еще в раннем возрасте Джун поняла, насколько мужчины среднего возраста восприимчивы к флирту девчонок с косичками.

В том сейфе должно было быть несколько тысяч баксов. Дедушкин магазин наживок и снастей не был золотой жилой – в Бийце вообще ничего такого не было, – но они с бабушкой были скрягами и копили гроши, как будто на дворе была Великая депрессия. У них был текущий счет, но дедушка не доверял банкам и предпочитал иметь при себе побольше наличных. Джун бы не удивилась, если бы узнала, что он прячет деньги целыми пачками в стенах. А если бы он это делал, Джун бы не тронула эти деньги. Она была честной девушкой. Ей нужно было только то, что хранилось в сейфе. Тогда она навсегда избавилась бы от бабушки с дедушкой и – наконец-то – от Бийца. Джун надоело чувствовать себя обузой, а еще больше надоело, что ей все время указывают, что делать: с кем можно проводить время, куда можно пойти и когда нужно быть дома. Никакого алкоголя, никаких сигарет и уж точно никакого секса.

– Только не под моей крышей, – всегда говорил дедушка.

Джун была готова заставить старого пердуна подавиться этими словами.

Лучшее время для кражи – когда ее бабушка и дедушка были на воскресной мессе. Единственная проблема заключалась в том, что они всегда настаивали, чтобы внучка ходила с ними, потому что ей нужен был Бог в жизни. Джун ни во что из этого не верила. Если по Божьей милости ей достались тревожная мать и отсутствующий отец, то это Он должен был просить у Джун прощения, а не наоборот. Посещение церкви было еще одним правилом, высеченным на камне в доме бабушки и дедушки, но, став подростком, Джун освободилась от пут благочестия. Ее воспитание в духе христианской веры ослабло по мере того, как в ее зреющем сознании все отчетливее проявлялись все ужасы и несправедливость мира. Так что Джун пыталась воспротивиться настояниям бабушки и дедушки поклоняться их Богу. Она утверждала, что хочет найти свой собственный духовный путь. Хотя Джун не интересовалась религией ни в каком виде, она считала, что это был бы разумный способ уйти из церкви. Но ее дедушка не был настолько либерально настроен, чтобы принять стремление Джун к теологическим исследованиям. Это был один из многих клинов между ними, которые еще больше отдаляли их друг от друга.

Чтобы избежать похода в церковь, Джун пришлось бы утратить способность ходить.

Ранним воскресным утром, когда было еще темно, Джун на цыпочках прокралась на кухню, открыла банку овощного супа и отнесла ее в ванную, которая находилась рядом со спальней бабушки и дедушки. Она издавала громкие рвотные звуки, пока не услышала шаги, затем вылила суп в унитаз и выбросила банку в мусорное ведро, прикрыв ее кусками туалетной бумаги.