Над ними стояла девчонка-подросток.

У нее были черные волосы и такие же черные глаза. Эдмунд был мгновенно поражен ее мрачной красотой и холодным выражением лица. В кулаке она сжимала большой камень, скользкий от крови Кита Дрейксона. Девушка смотрела на Эдмунда с тихим благоговением. Хотя он часто забывал лица, он был уверен, что знает ее, но никак не мог вспомнить, кто это. Когда их взгляды встретились, губы девушки приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, но не могла, как будто она забыла, как дышать.

Пистолет выпал из руки Кита. Когда полицейский пошевелился в полубессознательном состоянии, Эдмунд отобрал у него ствол. Девушка не потянулась за пистолетом и не выказала страха, когда он поднял его. Она только смотрела на него, словно погруженная в сон, совсем как когда-то его Лори.

Кит надел только один наручник. Другой свисал с руки Эдмунда, держащей пистолет, как какое-то украшение. Он поднялся на ноги. Девушка посмотрела на Эдмунда снизу вверх, когда он навис над ней. Даже в красном сиянии он мог видеть, что она бледна как снег, но не страх придал ей бледности. Это был естественный цвет ее лица, как будто девчонка никогда не видела солнца и не хотела этого. Эдмунд подошел к ней ближе, и, когда легкий ветерок бросил пряди волос на ее нежное личико, он одним пальцем отвел пряди назад и заправил их за маленькое ушко.

– Привет, дорогая, – сказал он.

Губы девушки шевелились, но, если она и говорила, Эдмунд не мог ее слышать. Лежавший на земле Кит пошевелился и приложил руку к разбитой голове. Теперь его лицо было залито кровью, и он сморгнул ее с затуманенных глаз. Когда он попытался подняться на ноги, Эдмунд вернулся к Киту, прижал дуло пистолета к его коленной чашечке и выстрелил.

Кит издал пронзительный крик, когда его коленная чашечка раскололась, кровь пропитала брюки, а осколки кости прорвались сквозь ткань.

– Дыши, Кит, – посоветовал Эдмунд. – Почувствуй боль. Прими свои страдания. С этого момента ты будешь жить с немалой их долей.

Кит плакал и корчился в грязи, где ему и было место.

– Просто еще одна визжащая свинья, – сказал Эдмунд, подмигивая девушке.

Она только уставилась на него влажными от удивления глазами. Когда вопли Кита перешли в судорожные вдохи, Эдмунд переключил свое внимание на нее, но не сводил глаз с полицейского.

– Кто ты? – спросил ее Эдмунд.

Нижняя губа девушки задрожала. Эдмунд ждал.

Наконец она заговорила:

– Меня зовут Джун.

– Джун?..

– Одри. Джун Одри.

Фамилия показалась знакомой. Эдмунд сжал зубы.

– Почему ты спасла меня, Джун Одри?

Джун сглотнула так сильно, что Эдмунд услышал это. Она запнулась.

– Я… я… э-э…

Эдмунд шагнул ближе. Девушка не отступила.

– Почему ты кажешься такой знакомой? – спросил он. – Я тебя знаю?

Она покачала головой.

– Нет. Не меня.

Их взгляды встретились.

– Ты знал мою маму, – сказала Джун.

Поднялся ветер, и, когда волосы Джун хлестнули ее по лицу, она чуть было не смахнула их, но решила подождать, пока Эдмунд сделает это снова. Ей нравилось, когда он прикасался к ней, и она надеялась, что он будет делать это всегда.

– Твою маму? – спросил он, заправляя прядь волос ей за ухо, задерживаясь кончиками пальцев на ее коже.

Джун подумала о своей матери, которая в тот день молча сидела в комнате для свиданий в психиатрической больнице, ее волосы темной завесой закрывали лицо, скрывая ее ужасное уродство.

– Ее звали Элиза, – сказала Джун. – Элиза Одри.

Она видела, как изменилось лицо Эдмунда. Его брови приподнялись: признак того, что к нему вернулось утраченное воспоминание. Он ухмыльнулся как гиена.

– Боже мой, боже мой, – сказал Эдмунд. – Маленькая Элиза Одри. Знаешь, твоя мама занимает особое место в моем сердце. И будет занимать до самой смерти. Мужчина никогда не забудет свое первое изнасилование. Это как первый поцелуй или первая машина. Это нечто особенное, когда «срываешь вишенку». Эта первая жертва остается самой дорогой.

Джун вздрогнула. Эдмунд так спокойно относился к боли и страданиям, которые причинял. Казалось, он говорил о погоде, а не о том, что жизнь человека была разрушена – жизнь ее матери.

– Я думал, что это мое первое убийство, – продолжил Эдмунд. – Видишь ли, я оставил ее истекать кровью в лесу. У этой маленькой девочки почти не осталось лица, после того как я с ней закончил. – Он нежно улыбнулся и покачал головой. – Только когда услышал об этом в новостях, я узнал, что она жива. Скажу тебе, это напугало меня до смерти. Я был уверен, что окажусь в тюрьме. И меня посадят на электрический стул. Но мне повезло. Твоя мама была в шоке и никому ни слова не сказала о том, что произошло. Она так и не пришла в себя и так и не рассказала, кто ее изнасиловал и пытал. И поскольку у меня еще не было судимостей, никто меня ни в чем не подозревал.

Эдмунд улыбнулся кровавому небу. У Джун возникло острое желание подойти к нему, обвить руками его шею и притянуть к себе для этого первого объятия, первого из многих.

– Я вот что хочу знать, – сказал Эдмунд. – Как ты догадалась, что это сделал я?

Джун каким-то чудом удалось заговорить:

– Я не единственная. В этих краях много нераскрытых изнасилований и убийств, которые люди приписывают тебе.

– Какие люди?

Джун пожала плечами.

– Я лишь прочитала статьи, в которых об этом говорится.

– Хорошо. Но чего я не понимаю, так это почему ты хочешь спасти меня от этой свиньи, когда именно я погубил твою маму. Если, конечно, причина в том, что ты хочешь быть той, кто уничтожит меня. Отомстить за дорогую мамочку.

Песня, которую пела ее бабушка, вновь вспомнилась Джун.

Пчелы и бабочки порхают перед его глазами. Он плачет и зовет свою мамочку.

– Ты хочешь отомстить мне, девочка? – спросил Эдмунд.

Джун покачала головой. Лежавший у их ног Кит застонал, держась обеими руками за простреленную коленную чашечку, на его лице отражался шок. Эдмунд даже не взглянул на него. Его мертвые глаза не отрывались от глаз Джун, и, к ее удивлению, она не отвела взгляда.

– Я не хочу мстить, – сказала она. – Я просто хочу, чтобы ты был в моей жизни.

Эдмунд нахмурился, но ничего не сказал, ожидая, что она скажет дальше.

По щеке Джун скатилась слеза.

– Ведь какая девочка не хочет иметь папу?

Она увидела, как вытянулось лицо Эдмунда. После этого между ними воцарилось молчание, нарушаемое только всхлипами искалеченного детектива и глухими раскатами грома, которые прокатывались по этой пустынной лощине, эхом отдаваясь в глубоких черных ущельях и вызывая рябь на реке крови внизу.

Всю свою жизнь Джун страдала от пустоты, которую носила в своем разбитом сердце и которая разъедала ее душу, как рой червей. У нее никогда по-настоящему не было матери, и она даже не знала, кто ее отец. Бабушка и дедушка скармливали Джун ложь о нем из лучших побуждений, но когда она стала достаточно взрослой, то сама узнала правду. Ее мать была совсем юной во время нападения. Само собой, до сексуального насилия она была девственницей и уж точно ни с кем не занималась сексом после этого. И хронология совпадала с возрастом Джун. Она появилась на свет после изнасилования своей матери. Следовательно, ее отец был тем самым человеком, который отнял у нее мать. Хотя она и поняла это, когда была еще подростком, Джун никогда не говорила об этом бабушке и дедушке. Ей было слишком стыдно за то, что она родилась в результате такого кошмара. Она думала, что если признается, что знает правду, бабушка и дедушка возненавидят ее еще сильнее. Несмотря на всю их любовь и нежность, они, должно быть, питали к ней глубокую неприязнь. Она была постоянным напоминанием о том, что случилось с их единственным ребенком, живым отражением мерзкого чудовища, которое превратило их дочь в изуродованный овощ, и этот поступок разрушил их семью. И поскольку Джун никогда не чувствовала себя принятой в семье Одри, она начала задумываться, не лучше ли ей будет сблизиться с кровными родственниками своего отца.