Гость едва успел кивнуть в знак понимания, как вернулась мадам со старой выцветшей фотографией, наклеенной на картон, которую она почтительно протянула ему.

Мистер Кэмпион с нескрываемым изумлением смотрел на невероятно комичную фигуру. Пожалуй, ничего подобного он еще не видел. Молодая женщина в корсете, трико и пышной юбке была запечатлена хватающейся за опору, чтобы устоять на ногах. Кроткий взгляд, венок на голове, золотистая тисненая надпись внизу: «Палона – королева каната».

Хозяин быстро забрал у него портрет.

– Моя мать, – произнес он с непоколебимым достоинством. Кэмпиону сразу вспомнился величественный лорд Ламли. – Вот вам и объяснение. Мой дед по материнской линии был акробатом.

Они замечательно посидели на ступеньках фургона. Мадам принесла бокалы и бутылку «Рояль Прованс» – поистине райского вина, которое туристы по незнанию сильно охлаждают, а потом возмущаются, что оно не похоже на шампанское. Они пили это вино в наступившей темноте, и мистер Кэмпион больше не ощущал беспокойства.

В какой-то момент он почувствовал, что дольше не стоит злоупотреблять гостеприимством новых друзей. Но оставался вопрос, который он не мог не задать.

– Мистер Барнабас, а что вы сделали с рукописью «Жуира»?

– Продал какому-то коллекционеру, – быстро ответил Том Барнабас. – Малый оказался жуликом. Думаю, нагрел меня. Но в любом случае денег мне хватило, чтобы купить цирк, и это самое главное.

Он улыбнулся. Должно быть, так он выглядел в те давние дни, о которых с восхищением рассказывала мисс Керли.

– Я не украл рукопись, – продолжал хозяин цирка. – Когда дядя Джекоби умер, я хотел продать свою долю в семейном деле, однако старина Джон не желал и слышать об этом. Чтобы избежать неприятностей, я взял, так сказать, самое движимое имущество фирмы и исчез, оставив свою долю Джону. Все было по-честному.

– С фортуною[219] в руке он прыгнул в небеса? – едва слышно пробормотал мистер Кэмпион.

Том Барнабас вздохнул:

– А какой был прыжок! Сейчас бы я так не смог.

– Неужели ты хочешь? – спросила мадам, опуская пухлую ручку на его плечо.

– Разумеется, нет.

Том Барнабас посмотрел на Кэмпиона и рассмеялся:

– ’Voir, M’sieu. Au ’voir[220].

Мистер Кэмпион побрел к большому шатру. Тот был забит до отказа. Благодарные зрители шумно аплодировали воздушной гимнастке, что раскачивалась на трапеции, держась за нее зубами, а ее сын и дочь, обхватив материнские ноги, беспечно качались вместе с ней.

Номер окончился. Гимнастка и дети без конца кланялись, ей целовали руки. Пока работник арены, одетый в сверкающий костюм, убирал трапецию, со стороны артистического выхода послышался оглушительный ликующий вопль, и оттуда на арену буквально вылетел клоун.

Так умели одеваться только французские клоуны, чудовищно пародируя повседневную одежду. Этот явился в черной пижаме, болтавшейся на нем как на вешалке. На ткани пижамы были грубо намалеваны белая рубашка и жилет, предельно нелепые при такой долговязой фигуре. Лицо покрывал толстый слой грима, отчего казалось, что клоун печально улыбается во весь рот.

Кэмпион невольно испытал шок, поскольку на голове клоуна красовался парик судебного адвоката, а шея утопала в тюлевом кружевном жабо с золотистыми блестками.

Успех сопутствовал клоуну с первых же секунд его появления на арене. Зрители прекрасно понимали нелепые взмахи его рук, отвечали на его беззвучные призывы и тоже улыбались во весь рот. Детвора выкрикивала его имя:

– Мулен-Му! Мулен-Му! Мулен-Му![221]

Он серьезно поклонился зрителям и целенаправленно подошел к бордюру, ограждавшему арену. Открыв невидимую дверцу в бордюре, клоун извлек миску. Туда он вылил несколько разбитых яиц, появившихся неведомо откуда, после чего добавил опилок с арены. Даже намалеванная улыбка не могла скрыть предельного беспокойства на его лице. Зрители горячо сочувствовали тяготам незадачливого повара.

К содержимому миски он добавлял всевозможные и совершенно немыслимые компоненты. Сомнение на лице становилось все заметнее, а глаза стали неистовыми от беспокойства. Клоун размешивал содержимое, разглядывал, нюхал. Затем предложил попробовать белой собачонке. Та улеглась, зажав нос передними лапами. Тогда клоун горько заплакал, но продолжал размешивать чудовищную смесь.

Когда казалось, что его затея провалилась и он непоправимо опозорился, все резко изменилось. Клоун рассмеялся, глядя на замерших зрителей. Ряды взорвались радостными воплями, а клон торжествующе достал из миски полдюжины невероятно черствых булочек. Пять он швырнул ошалевшим от восторга зрителям. Шестую попридержал, с детским любопытством озираясь вокруг.

Кэмпион поймал на себе взгляд бесконечно кротких синих глаз, таких зовущих, таких невыразимо дружеских и в то же время таких далеких, словно они глядели на него из другого мира.

Шестая булочка упала ему на колени.

Кэмпион встал и помахал клоуну. Рядом встали еще несколько зрителей. Мулен-Му вскинул руки и восторженно завопил. На мгновение Кэмпион увидел его словно застывшим во времени, с громадными, похожими на молотильные цепы руками и лицом, навсегда скрытым под самым непроницаемым в мире гримом.

В следующее мгновение клоуна уже не было, а его место заняла юная наездница.

С булочкой в руке мистер Кэмпион пересек Новый мост и вернулся к отелю, где на ступенях крыльца стояли Майк и Джина.

– Какая жуть, – поморщился Майк, подозрительно косясь на булочку. – Кто тебе это дал?

Мистер Кэмпион пристально посмотрел на друзей.

– Королевский палач, – ответил он таким серьезным тоном, что расспрашивать они не решились.

Когда мистер Уильям Фарадей, добросовестно пробездельничавший пятьдесят восемь лет, засел писать мемуары, то обнаружил, что эта работа столь же скучна, сколь была и сама его жизнь. И потому, обладая неплохим воображением вкупе с даром находить легкие пути, он стал уже со второй страницы немножко присочинять, а к шестой скатился к откровенному вранью.

Книга вышла в 1934 году, продавалась за восемнадцать шиллингов и шесть пенсов, и постигла бы ее судьба тысячи ей подобных – пылиться, забытой на полке, – но благодаря совершенно несусветному эпизоду в главе, посвященной Индии, где автор отродясь не бывал, книга удостоилась упоминания в колонке новостей одной из воскресных газет.

Колонка привлекла внимание некоего критика, которому величие не помешало оценить прелесть абсурда, и впоследствии он написал на книгу рецензию, где говорилось, что данное произведение – чистый вымысел, если не сказать фантазия, но притом это одна из самых смешных книг десятилетия.

Читатели с критиком согласились, и в возрасте шестидесяти одного года Уильям Фарадей, автор «Воспоминаний старого ворчуна» (переизданы тиражом семьдесят четыре тысячи), вдруг оказался известным писателем.

Ему почти что удавалось и выглядеть соответственно – так важно он сидел в ложе театра «Фрегат», устремив маленькие светлые глазки на сцену. Там в трехсотый раз шло представление «Ворчуна» – музыкального шоу на основе кое-каких эпизодов из его книги. Это шоу он смотрел раз тридцать или сорок и был настроен слегка скептически, но все же удовольствие получал.

Остальная публика зрелищем еще не пресытилась. Люди смеялись и радовались, а хохот на галерке был на грани истерического. Веселилась даже публика утонченная, наслаждаясь редким глотком духовной свободы. Шоу Джимми Сьютейна и Туфельки Беллью считалось «интеллектуальным уравнителем», благословенной нейтральной территорией, где невежда и высокообразованный зритель могли, встретившись взглядами, друг другу подмигнуть.