Майк коротко рассмеялся, и Кэмпион, наблюдавший за ним, решил, что его друг практически исцелился от душевных потрясений.
– Поезд подходит, – заметил Кэмпион.
– Что, уже? – Майк стремительно повернулся в сторону рельс, напрочь забыв про мистера Кэмпиона.
Паровоз дал гудок, с шумом и грохотом останавливаясь у перрона. И сейчас же десятки человеческих фигур, окрашенных сумерками в синий цвет, пробудились от дремы ожидания и возбужденно бросились встречать своих кумиров. С этим поездом, ежедневно прибывающим в начале вечера, приехали победители автогонок.
Проводник распахнул дверь пульмановского вагона, и Кэмпион услышал радостный вопль Майка: «Джина!», перекрывший стоявший вокруг гвалт.
Она спустилась на перрон, улыбающаяся и слегка взволнованная. Кэмпион, питавший уважение к каждой женщине, способной выдержать летнее двенадцатичасовое путешествие из Парижа на юг и выглядеть так, словно ехала в шляпной коробке, а не в пространстве, полном копоти, искренне восхитился элегантностью Джины.
Она не сразу увидела Кэмпиона, поскольку все ее внимание было поглощено Майком.
– Я получила твою телеграмму, – сказала она ему.
В этот момент к ним подошел Кэмпион.
Майк стоял на расстоянии протянутой руки. Его глаза были более чем красноречивыми, чего не скажешь о языке.
– И приехала?
– И приехала, – кивнула Джина, взяв его под руку, отчего у Майка перехватило дыхание.
Мистер Кэмпион торопливо поздоровался с Джиной и, сказав, что спешит на цирковое представление, зашагал к выходу. Оба смотрели вслед этому долговязому, худощавому, безобидному человеку, симпатичному, но не скажешь чтобы особо привлекательному.
– А ведь мы перед ним в долгу, – тихо напомнила Джина.
– Еще в каком! – с жаром подхватил Майк. – Даже подумать страшно. А теперь, дорогая, нам нужно поторопиться. Тебя ждет шеф-повар. Он меня предупредил, что терпеть не может опозданий. Как бы он не устроил нам взбучку, если задержимся.
Джина рассмеялась. Они покинули вокзал, сели в старый смешной voiture[217] и поехали в сторону города, обнесенного стеной.
Мистер Кэмпион пересек по мосту широкую, ленивую Рону. В мозгу вертелась дурацкая мысль, что новый авиньонский мост лучше старого, известного по детскому стишку. По этому мосту хотя бы можно перебраться на другой берег.
Кэмпиона окружали удивительно красивые сумерки. Воздух пряно пах виноградом с окрестных давилен, и к этому примешивалось спокойное ликование осени, которое намного уютнее, нежели буйство весны.
На другом берегу среди полей возле дороги в Вильнёв раскинулся цирк шапито. Он не был большим, рассчитанным на приток туристов. Это маленькое шумное развлечение предназначалось для местных жителей, подуставших от гостей, но заработавших на них достаточно, чтобы позволить себе сходить на представление.
Цирковой городок состоял из одного большого шатра, нескольких балаганов, где в основном показывали разных диковинных людей, и нескольких ярко разрисованных жилых фургонов. Он был отлично освещен, хотя на проводах многих лампочек, подсоединенных к общему кабелю, прохудилась изоляция. Семьи провансальцев смеялись, потешаясь над откровенно комичными сторонами обыденной жизни. Некоторые шутки могли показаться оскорбительными, но их веселая подача скрашивала все.
До начала представления в шатре оставалось полчаса. Кэмпион успел поглазеть на женщину-паука и самого высокого в мире эфиопа и теперь подошел к жилому фургону, который своими размерами превосходил остальные. Вид у фургона был несколько вычурным: на одной стене красовалась царица Савская, а на другой – вид Неаполя. Оставшееся место было занято прихотливым орнаментом. К двери фургона вела лесенка со сверкающими медными перилами. На ступеньке сидел мужчина и при свете разноцветных лампочек, висящих над фургоном, читал газету.
Он был крупным, по-прежнему крепким в свои приблизительно шестьдесят и весьма привлекательным, невзирая на чересчур яркую одежду, состоящую из розовой рубашки, крахмального воротничка, облегающих черных брюк и техасского сомбреро. На пальцах поблескивали два перстня с бриллиантами. Ботинки у него были английскими, ручной работы.
Услышав шаги, мужчина поднял голову. Кэмпион, в свою очередь, обрадовался, увидев, кто перед ним.
– Что вам угодно, месье? – по-французски спросил мужчина.
Кэмпион молча протянул ему свою визитную карточку. Мужчина зажал ее между крупных пальцев и стал задумчиво рассматривать. Кэмпион наклонился к нему и негромко заговорил тоже по-французски:
– Я пришел сообщить вам, что Джон Уиддоусон убил своего двоюродного брата Пола Бранда, а затем, когда преступление вскрылось, был обнаружен мертвым у себя в ванне. В Англии общее мнение склоняется к тому, что он совершил самоубийство.
– А полиция? Что думают они?
– Полиция относится к этому беспристрастно. Есть человек, которого они бы охотно допросили, если бы нашли, но не думаю, что они его ищут. А пока он сам не появляется… – Кэмпион выразительно пожал плечами.
Мужчина встал и протянул ему руку.
– Здравствуйте, мистер Кэмпион, – произнес он по-английски. – Позвольте познакомить вас с мадам.
Он медленно поднялся по лесенке и наклонил голову, чтобы не задеть дверной проем. Он был удивительно высоким, настоящим великаном с крепкими жилистыми мышцами акробата. До ушей Кэмпиона донеслись обрывки фраз:
– Un ami vrai… absolument. C’est lui… le jeune gen lui-même. Ne vous enquietez pas[218].
Послышался шелест одежды, и Кэмпион увидел смуглую, полноватую, но не лишенную изящества движений женщину. Количество украшений на ней показалось ему несколько избыточным в условиях странствующего цирка. Но когда мадам, так и не назвавшая своего имени, протянула ему руку, сверкнув при этом черными глазами, он сразу проникся глубокой симпатией к ней самой, ее змеям, бриллиантам и всему остальному.
Прием происходил на ступеньках фургона. Вечер был теплым, и Кэмпиону подумалось, что мадам, возможно, держит самых любимых своих питомцев прямо в фургоне.
– Друг мой, как вы нас нашли? – спросила она.
– Я просматривал старые списки подписчиков, – без обиняков ответил Кэмпион, – и наткнулся на некоего месье Робера – владельца «Цирка Робера», принимавшего участие во Всемирной выставке. Оказалось, что месье Робер вместе с несколькими тысячами других подписчиков одно время получал весенние и осенние каталоги известного издательского дома. Я подумал, что этого человека, пожалуй, стоит разыскать. На поиски у меня ушло три месяца.
Человек, называющий себя Пьером Робером, улыбнулся. «Как у них с братом похожи улыбки», – подумал Кэмпион.
– Чепуха! – возразил атлет. – Вам понадобилось двадцать лет. Запомните, – продолжал он, тщательно произнося каждое слово, будто отвык от английского языка, – вы – его друг. Мы чувствуем, что вы – его друг.
– Конечно, – подхватила мадам. – Этот молодой человек – друг. Я сразу поняла, едва его увидела. Вы, конечно же, не знали, – продолжала она, улыбаясь Кэмпиону, – а ведь он многие годы проводил с нами свои отпуска. Теперь у него, можно сказать, постоянный отпуск.
– Он свободен, и это главное, – заметил ее муж. – Всю свою жизнь был узником, подобно мне. Но теперь – свободен как ветер.
Мистер Кэмпион замялся. На языке вертелся вопрос, который ему очень хотелось задать, и он думал, как тактичнее это сделать.
– Это кажется… неожиданным, – наконец решился он. – То есть после стольких лет работы в издательском деле.
Хозяин цирка повернулся к жене.
– Принеси портрет, – велел он и, пока она выполняла распоряжение, вкратце рассказал Кэмпиону следующее: – Мой отец был человеком импульсивным, но во многом находился под влиянием своего брата Джекоби. Он полюбил прекрасную женщину, увез из родительской семьи и женился на ней. Она тоже очень любила моего отца и ради него отказалась от всего, однако Джекоби все равно считал этот брак мезальянсом. Она родила двух сыновей. К сожалению, родственники отца категорически не принимали ее. Ей даже пришлось жить отдельно от отца, в провинции. Но и там на нее смотрели свысока и не понимали. Кончилось тем, что ее сердце не выдержало и она умерла.
