– Итак, вы видели мистера Пола и мистера Майкла… – Кузен Александр старался успокоить взвинченного бухгалтера. – И какие фразы вы услышали потом?

– Увидев меня, они оба замолчали, – ответил осмелевший мистер Риггет, – а потом, не заметив, что дверь не закрыта, продолжили ссору.

– Или разговор, – деликатно подсказал кузен Александр. – И все-таки что вы услышали?

Мистер Риггет резко повернулся к Джону. Подленькая физиономия законопослушного доносчика вся светилась от злорадства.

– Мистер Пол сказал: «Вот что, Майк. Нечего совать нос в чужие дела. Она моя, и я распоряжаюсь моей жизнью так, как считаю нужным».

После этих слов в кабинете воцарилась полная тишина. Мистер Риггет был удовлетворен произведенным эффектом.

– А еще что-нибудь вы слышали? – приторно-вежливым тоном спросил кузен Александр.

– Да, – кивнул мистер Риггет, покраснев до корней волос. – Мистер Пол заявил: «Можешь спать с ней, если хочешь. Бог свидетель, я не стану тебе мешать».

– А потом?

– Больше я ничего не слышал, поскольку поспешил уйти. Но я догадался, о чем думал мистер Майк…

– Это не доказательство, – оборвал его кузен Александр.

После утомительного судебного разбирательства было объявлено, что Майк Веджвуд предстанет перед Центральным уголовным судом, именуемым по старинке Олд-Бейли[208].

Накануне мистер Кэмпион на своей «лагонде» лавировал в потоке машин, движущихся по Нью-Оксфорд-стрит. Рядом с ним сидел Ричи. Был один из теплых ветреных дней, когда на каждом перекрестке возникает цветочный оазис, где хозяйничает закаленная стихиями лондонская нимфа, все еще по-зимнему тепло одетая, а в воздухе, помимо восхитительного аромата цветов, носится будоражащая смесь выхлопных газов, смолы и парфюмерии.

Однако оба мужчины не были настроены наслаждаться приметами весны. Ричи, привыкший сопровождать свои слова жестами, сейчас с трудом приспосабливался к узкому пространству автомобильного салона.

– Хочу, чтобы вы с ней повидались, – проговорил он. – Мне совсем не нравится, в каком она состоянии. Кэмпион, я же вижу: его арест подтачивает ей силы. Сами знаете ее отношение к нему. Она его любит и, возможно, чувствует свою ответственность. Женщины всегда берут на себя ответственность. Такая у них форма тщеславия. Тут ничего не сделаешь, это врожденное.

Казалось, беспокойство сделало Ричи разговорчивее, и то, что теперь он считал Кэмпиона своим другом, придавало его словам больше вразумительности.

– Нужно вызволять парня. Согласны? – добавил Ричи, с грустью глядя на Кэмпиона. – Сколько жути он там пережил. Вообще все это страшно, – продолжил он, взмахнув ручищей между глазами мистера Кэмпиона и ветровым стеклом. – Все это. Все эти люди. Они все в тюрьме. Все несчастны. Все рабы. Вынуждены ходить на работу, когда не хотят, есть, когда не тянет, спать, когда ни в одном глазу. И пить не могут, пока кто-то не разрешит. Лица скрывать не могут, зато обязаны скрывать тела. Нигде никакой свободы. Ненавижу такую жизнь. Она меня пугает. Я знал человека, который выбрался из этой клетки. Но сам я не смог.

– Да, такое чувство иногда посещает всех, – согласился мистер Кэмпион.

– А у меня оно всегда! – выпалил Ричи и хотел добавить что-то еще, но потом решил дальше не откровенничать.

Джина встретила их в гостиной, сидя у открытого окна. Кэмпион, не видевший ее несколько недель, был потрясен произошедшими в ней переменами. Она стала жестче, умудреннее, старше. Нервное истощение сменилось общим ухудшением. Не было ни прежнего шика, ни прежнего изящества, ни прежнего очарования.

Даже ее приветствие прозвучало как-то неестественно, и только когда Кэмпион молча провел несколько минут на большом белом диване, Джина вдруг повернулась к нему, и в ее облике появилось что-то знакомое.

– Как хорошо, что ты пришел, – сказала она. – Я не собираюсь плакать или позволять себе глупые эмоциональные выплески. На трибуне свидетелей буду предельно собранна. А от него – никаких вестей, – добавила молодая женщина, и ее самообладание дало трещину. – Даже короткой записки. Я даже не знаю, жив ли он.

Вполне понятное ошеломление, испытанное Кэмпионом от такого признания, длилось недолго. Поняв, что вся ее наигранность поверхностна, он почувствовал облегчение. Нынешнее состояние Джины лишь говорило о возможном разрушительном ударе, каким может оказаться для нее грядущий суд, но не имело ужасающей необратимости свершившегося факта.

– Ты ведь так и не выяснил, как все происходило на самом деле? Знаю, что нет. Иначе бы сказал. Но разве у тебя нет зацепки? Никаких соображений? Я спрашивала Джона, и он что-то вскользь упомянул о новом свидетеле. Ты можешь рассказать поподробнее? Или и это секрет, как все остальное?

Горечь и мольба, смешавшиеся в ее низком голосе, причинили Кэмпиону боль. Он очень сожалел, что ему нечем порадовать Джину.

– Новый свидетель может оказаться полезным, – сказал он. – Фамилия этого человека Виджен. Я долго мучился с ним. Он вообще не хотел говорить, но, когда понял, как много зависит от его показаний, отодвинул свои личные соображения и, как честный человек, выложил все, что знал. Он работает в агентстве «Тоулсхант-пресс». Они арендуют для него кабинетик на третьем этаже дома двадцать один. В тот четверг он крепко выпил в обеденный перерыв и потом долго и мучительно трезвел. К пяти вечера в его голове появилась ясность, но вместе с жуткой головной болью. Добавь к этому несделанную работу. Словом, Виджен принялся наверстывать упущенное. Между шестью и девятью часами он все еще находился на рабочем месте. Если помнишь, к этому времени миссис Трайпер вернулась из кино, выпила чашечку чая и отправилась за жареной рыбой. Виджен говорит, что слышал, как в самом начале седьмого кто-то завел мотор машины. – Мистер Кэмпион ободряюще посмотрел на Джину. – Точного времени он назвать не смог, но утверждал, что мотор беспрерывно проработал часов до восьми или около того. Потом умолк, а где-то без десяти девять на короткое время заработал снова.

– Так это же оправдывает Майка! Это подкрепляет историю, которую он рассказывал! – Впервые за время разговора бледные щеки Джины слегка порозовели, и жизнь снова обрела для нее смысл.

– Да, подкрепляет его историю, – кивнул Кэмпион, – но отнюдь не оправдывает его. Не забывай, у Майка нет алиби на отрезок времени между шестью часами вечера и твоим звонком около девяти.

– Понятно, – прошептала Джина.

Она вновь ссутулилась, а ее худенькое тело в элегантном, сшитом на заказ платье выглядело удручающе безжизненным.

– Показания Виджена помогут, – сказал Кэмпион, отчаянно стараясь уверить Джину. – В мозгах присяжных укоренится мысль, что все, вероятно, произошло в четверг. А еще его показания опровергают показания миссис Трайпер или, по крайней мере, вносят в них путаницу.

– И больше ты ничего не нашел?

– Ничего важного или ценного, – признался Кэмпион. – До сих пор я не обнаружил ни одной зацепки. Обычно в таких делах за что-то хватаешься и распутываешь весь клубок. Но здесь, повторяю, не за что зацепиться. Я возлагал большие надежды на мисс Нетли. Увы, они не оправдались. Она либо не умеет четко излагать свои мысли, хотя из тщеславия и пыталась показать обратное. Либо… ей есть что сказать, но она отказывается говорить. Почему? Сколько я ни ломал голову, так и не нашел ни одной разумной причины.

– Нетли… – пробормотал Ричи и, вскочив на ноги, вышел.

Его уход был столь внезапным, что они ошарашенно посмотрели ему вслед.

– Он так по-доброму отнесся ко мне… – В глазах Джины блеснули слезы. – Я привыкла считать его не обычным человеком, а каким-то странным существом. Но с тех пор как… как Пола не стало, Ричи был единственным из них, кто вел себя нормально. Во всяком случае, со мной. Он мне искренне сочувствует и очень переживает за Майка. Остальные – Джон и даже милая старушка мисс Керли, не говоря о миссис Остин, докторе и прочих, которых я всегда считала нормальными людьми и ожидала, что и в этой ситуации их реакции окажутся вполне человеческими, – настолько убеждены в своей правоте, что им нет никакого дела до того, что считаем мы с Майком. Джон – тот думает только о фирме и как бы избежать публичности. Керли – тоже. Миссис Остин заботит лишь впечатление, какое она произведет на присяжных и публику. Путает зал суда и сцену…