– Блин… Просто ненавижу всех этих адвокатишек, – пробурчал Бьюкенен. – Этот парень, он некогда был мошенником. На улице народ-то в курсе… До сих пор его поминают… Кликуха – Эдди-Финт. Я не хочу, чтобы какой-то адвокат защиты путался у меня под ногами с доказательствами, которые могут поставить под угрозу наш бизнес. От эвакуаторщиков, конечно, выхлоп не такой, как с девок или кокса, но какая на хрен разница? Ну тормознем пока с эвакуацией, спишем пару сотен штук на убытки… Это я как-нибудь переживу. Я просто не хочу, чтобы этот козел появлялся в суде и угрожал моим людям. Когда начинает припекать, копы начинают творить всякие глупости. Общаться не с теми людьми. Чувствовать себя… подавленными.

Он долго смотрел Грею в глаза. Внимательно изучая его. Прикидывая, не сломается ли тот. Грею казалось, будто его вот-вот вырвет, но держался он стойко. У него не было выбора.

– Сейчас мы теряем деньги не только на эвакуаторах. Что касается девок, то новых поставок в обозримое время тоже ждать не приходится. Ты слыхал, что случилось с Грейди Бэнксом?

– Его арестовали за похищение человека где-то на севере штата. И я слышал, что какая-то сучка отправила Бутча в больницу.

– А ты в курсе, что это за сучка? Фамилия ее Блок. И знаешь, на кого она работает? На Флинна!

– Да ладно!

– Грейди, конечно, нацист и скотина, но он обеспечивал регулярные поставки. На каждой юбке мы заколачивали по сто тысяч. Это нам слишком дорого обходится.

– Флинн угрожал нам. На открытом судебном слушании. Надо что-то делать с этим парнем, – сказал Грей.

– Он адвокат, – заметил Бьюкенен.

– У него рыльце в пуху. Разве вы не говорили, что раньше он был аферистом? Есть целая куча людей, которым Флинн мог наступить на ногу. Я не хочу, чтобы этот козел присматривался к нам. И эту сучку, Блок, тоже надо прижать к ногтю.

– Если хочешь убить змею, то не отрубай ей хвост – первым делом отруби голову. И готово дело. – Бьюкенен хлопнул Грея по спине – как бы по-дружески, но довольно крепко. – Думаю, пора нам отправить четкое послание. Ты наехал на одного из наших? Тогда мы наедем на тебя. Я дам знать кому надо. Сейчас нельзя рисковать. И я хочу, чтобы ты лично проследил за тем, чтобы это послание было доставлено по адресу. Понял меня?

Через неделю после того, как Джон Джексон ушел из нашего офиса, я стоял возле здания уголовного суда Манхэттена, дожидаясь, пока Акаш приготовит мне хот-дог, когда зазвонил мой телефон – Эл Пэриш. Я ждал этого звонка.

– Я только что получил сообщение от окружного прокурора. Пистолет, который изъяли в доме Джексона, создает нам большую проблему. Баллистическая экспертиза подтвердила, что пули, найденные в груди и черепе миссис Блейкмор, были выпущены именно из этого ствола.

– Да уж, хорошего мало, – согласился я.

– Дальше еще хуже. На рукоятке пистолета обнаружены следы ДНК – и это ДНК Джона.

– Разве он не говорил копам, что никогда раньше и в глаза этот ствол не видел?

– Говорил, причем дважды. Первый раз, когда они показали ему пистолет, найденный у него в шкафу, и второй раз – во время допроса, даже после того, как я велел ему молчать в тряпочку.

– Секундочку, – бросил я в телефон. – Акаш, побольше лука, будь добр!

Взяв свой хот-дог и колу, я присел на низенькую ограду с восточной стороны здания суда. Опять поднес телефон к уху и сказал:

– В некотором смысле это хорошая новость.

Пэриш на некоторое время умолк. Видать, пытался понять смысл моих слов, но в итоге решил потребовать объяснений.

– В каком это смысле хорошая?

– О, для Джона-то тут явно нет ничего хорошего! Хотя, на мой взгляд, либо он самый тупой убийца, какого когда-либо видел свет, либо говорит правду. Ну кто еще способен пристрелить свою соседку в богатом районе и заныкать орудие убийства в собственном шкафу? То, что мы знаем наверняка, это что Джексон совсем не дурак. И это лишь подтверждает мое первоначальное впечатление: Джон невиновен и говорит правду. А если клиент говорит вам правду, это уже половина успеха.

– Но даже половина успеха – это еще не полный успех. Который, похоже, нам тут не светит. Все это окончательно укрепило позиции окружного прокурора, который, как видно, считает, что победа у него в кармане. В четыре он устраивает пресс-конференцию.

До сих пор дело Джексона прессу особо не интересовало.

– Окружной прокурор Кастро вот-вот появится на телеэкранах и первых полосах газет, а жизнь Джексона полетит под откос, – закончил Пэриш.

– Насколько я понимаю, вердикт о привлечении к уголовной ответственности и передаче дела в суд со стороны большого жюри неминуем. Так что прокуратуре придется с нами кое-чем поделиться. По крайней мере, будет с чем работать, чтобы начать выстраивать защиту. Нам надо будет поговорить с Джоном перед этой пресс-конференцией. Он справится, – сказал я.

– Думаете? – спросил Пэриш.

– Все у него получится. Даже если нам придется тащить его на себе. Доставьте его в свой офис через час. А я позвоню Кейт и Гарри. Возможно, найдется способ справиться с этой пресс-конференцией.

– Мы мало что тут можем сделать. Да и какой в этом смысл?

– Нам нужно ослабить эффект от этой пресс-конференции, а по возможности и вовсе свести его на нет – хотя бы ради того, чтобы можно было рассчитывать хоть на какую-то беспристрастность присяжных. И ради Джона. Я не хочу, чтобы его имя полоскали в новостях – по крайней мере, пока что. А еще я не хочу, чтобы Кастро размахивал делом нашего клиента как флагом, раскручивая свою избирательную кампанию.

– Что вы тут можете сделать? – спросил Пэриш.

– Пока не решил, но это по-любому моя забота.

Дав отбой, я написал Кейт и Гарри сообщение о результатах экспертизы и договорился встретиться с ними в офисе Пэриша через час. Затем надкусил свой хот-дог и откупорил банку пепси.

Люди думают, что правосудие похоже на здания, в которых размещается сама его система. Огромные, несокрушимые здания, которые выглядят так, будто простояли уже лет пятьсот. Как и сами залы судебных заседаний. Помимо появления микрофонов и телевизионных мониторов, обстановка судебных залов уже более ста лет никак не менялась. Практически не менялась. Что наводит на мысли о незыблемости правосудия.

И все же оно не может быть еще более податливым. Колеса системы правосудия раскручиваются не нашей конституцией или региональными законами, регулирующими жизнь каждого из штатов, а людьми, стоящими у власти.

Правосудие – это кувалда. Ею можно легонько постукивать по камню, постепенно придавая ему нужную форму. Или же расколоть его к чертям одним махом.

Все зависит от того, кто орудует этой кувалдой.

В данном случае эта кувалда оказалась в руках у окружного прокурора Роба Кастро, которой собирался нанести ею как можно больший ущерб.

Пока я размышлял о том, с какого бы боку подкатить к Кастро, у тротуара остановился длинный черный лимузин. Солидная тачка из блестящего черного металла с затемненными стеклами и титановыми колесными дисками. Эта машина весила две с четвертью тонны, но все же заметно приподнялась над проезжей частью, когда из-за руля выбрался водитель, который открыл заднюю пассажирскую дверцу и выразительно посмотрел на меня.

Этим водителем был Энтони Ломбарди, более известный мне и остальной криминальной братии Нью-Йорка как Тони Мать-Перемать. Весил он разве что вдвое меньше этого лимузина. Спортивная рубашка, туго обтягивающая его грудь и пузо, была, видать, сделана из кевлара, поскольку любой другой материал уже давно лопнул бы. Тони был славным парнем. Конечно, он был водилой, а по совместительству и киллером мафии, но у каждого из нас свои недостатки. Вдобавок у Тони имелись небольшие проблемы с речью. Его матушка, Глория, упокой Господь ее душу, впервые заметила эту проблему, когда Тони, будучи отпрыском добрых католиков, явился на первую в своей жизни исповедь.

Зайдя в исповедальню, одиннадцатилетний Тони молвил: