Он пошатнулся, нырнул головой вперед через край трехфутового обрыва в полосу скользкой грязи – ту самую полосу, более бледную и гладкую на вид, на которую Джайлз так боялся наткнуться. Не осознавая близости смерти, он боролся, пробовал выпрямиться и все думал в панике о том, что одежда, пропитавшаяся морской водой и тиной, теперь нарушит его алиби.

Грязь вокруг него клокотала, бормотала сама с собой на своем тихом, гортанном языке. Дождь продолжал идти. Человек был один между глиной и небом.

Он яростно боролся, чтобы вырваться, и вдруг осознал, что грязь уже достигла пояса. Он яростно бил руками – они не находили ничего, кроме зловонной жижи. Та достигла его плеч, и тогда, забыв о любой другой опасности, он закричал, призывая Кэмпиона, напрягая легкие; его могли услышать даже в деревне.

Грязь булькала и хлюпала. Сквозь нее прорывались струйки воды. Он соскользнул глубже; еще секунда – и грязь должна была достигнуть подбородка. Он еле-еле заставил себя опустить руки. Инстинкт подсказывал ему, что так он сможет получить минутную отсрочку. Грязь смыкалась вокруг него, засасывая его нежно, крепко и с ужасающей медлительностью. Он не смел кричать, чтобы малейшее движение горла не помогло ему провалиться еще ниже.

И именно в эту секунду его нога где-то глубоко внизу коснулась чего-то твердого. Он весь напрягся, в нем заново вспыхнула надежда. Ему было трудно дышать. Словно чувствуя себя обманутой, грязь давила на него, расплющивала своим огромным весом.

И все же надежда возвращалась, возвращалось дикое, безрассудное желание еще пожить, чего бы жизнь ему ни принесла.

Дождь прекратился.

Его терзала сплошная судорога, но он и не думал расслаблять мышцы: они одни держали его в болоте стоймя.

Высоко над его головой разошлись тучи. Хвост пронесшейся над землей бури рассеялся. Стало немного светлее.

Он уставился в даль перед собой. Глаза вылезли из орбит. Его лицо было искажено, рот разинут, вены под бледной кожей вздулись большими складками.

Не далее чем в футе от него шла толстая белая линия – неровная, еще более страшная, более беспощадная, чем сама грязь. Прилив.

Он наблюдал за ней. Вся жизнь до последней искорки, которая еще оставалась в нем, готовилась восстать против последнего, ужасного врага. Вода немного отступила, только чтобы вновь броситься вперед, в дюйме от его лица, обдав своей соленостью.

Он напряг каждый болевой нерв в теле. Его неистовый крик – крик умирающего – напугал диких птиц и отразился в тихих комнатах далекого поместья, в целых акрах от солончаков, а затем растворился в тишине раннего утра. Волны снова отступили, и когда они вернулись в следующий раз, то, пенясь, смеясь, сорвали поцелуй с его губ.

– Два зуба? – презрительно переспросил человек из Скотленд-Ярда. – Уже семь! Три – внизу, четыре – наверху. Мы с Мэри от него без ума. Тебе нужно зайти к нам и посмотреть на него, как только ты встанешь на ноги.

Он сидел, наклонившись вперед, в большом кресле перед камином – одним из первых разожженных по осени – в квартире на Боттл-стрит.

– Пожалуй, загляну на следующей неделе. И я уже поправляюсь.

Высокий голос звучал глуше, чем раньше, но не утратил полностью того воодушевления, которое всегда красило его хозяина. Кэмпион почти утопал в своем кресле с высокой спинкой. Лишь время от времени, когда мерцал свет камина, его гость мог мельком увидеть лицо хозяина, все еще отчаянно изможденное после долгой болезни. Пуля Барбера пронзила легкое, заживление шло медленно. Но прежний блеск глаз за роговыми очками уже был здесь, делая их вновь живыми и веселыми.

Его друг улыбнулся:

– Тебе чертовски повезло. Тебе всегда везло.

– Я очень благодарен друзьям за то, что они помогли мне выйти из этой истории без лишнего шума, – пробормотал Кэмпион с искренней благодарностью и вздохнул. – Я-то уже боялся, что наградят медалью.

– В нашей работе не столько платят, сколько пинают, – усмехнулся гость. – Но ты все равно заслужил медаль. Мы всё проверили, не осталось никаких сомнений: это тот самый человек. Мы отследили источники его доходов, среди прочего. Потрясающе! – мечтательно заметил он, вытряхивая пепел из своей трубки в очаг.

Кэмпион хмыкнул.

– Начни уже писать мемуары, Станис, – предложил он. – Но я действительно думал, что мне конец, когда провалился сквозь пол. Я прочел «Боже, царя храни», спел школьный гимн, пробормотал семейный девиз – «Среди нас нет сброда» – и отключился. Что-нибудь новенькое по делу Датчета?

– Лагг сказал, что мне не стоит болтать о делах. – Человек из Скотленд-Ярда нервно заозирался: Лагг в своей новой роли санитара действительно его напугал, но, поскольку великана нигде не было видно, мужчина тихо продолжил: – Я как раз хотел рассказать. В суде Датчета разбили в пух и прах – видели бы вы доказательства! Его ждет высшая мера. Не думаю, что апелляция хоть чем-то поможет. Мы пригнали в суд всех свидетелей по делу в Мейплстоун-холле, так что до возбуждения еще одного как-то не дошло.

Кэмпион резко вскинул глаза:

– Ты про дело Свитина Куша?

– Тебе это понравится, – кивнул собеседник. – В доме в Кенсингтоне нашлось множество документов, писем, прочего. Мы отсылали их владельцам и больше не обсуждали, чтобы не разжигать скандалы. Мы нашей цели добились, сделали все правильно. Но у старика все же имелся секрет. Ты бы в жизни не догадался. Он не был священником.

Кэмпион уставился на своего гостя.

– Не был священником, – повторил он безучастно. – Это наверняка шутка, Станис.

– Нет. Все так и есть. – Тот покачал головой. – История о притворстве длиной в полвека. Жили-были два брата: Свитин Куш, только что рукоположенный, и Велвин Куш, слишком бедный для учебы в университете. Кажется, Свитин скоропостижно умер от болезни сердца. Оба брата жили в соседних комнатах в Кенсингтоне. Покойного только-только успели назначить на его первый приходской пост в деревне Норфолка. У оставшегося брата была близкая подруга, дочь хозяина дома, и, похоже, именно она подбросила ему эту идею: похоронить покойного под своим именем и занять его место. Братья родились с разницей в год и были очень похожи друг на друга. Никто ни на секунду не усомнился в Велвине, а дальше, как это обычно бывает в деревне, пролетели годы. Жил он хорошо, дружил с викарием, был любим среди прихожан. Пять-шесть лет спустя его назначили в Мистери-Майл, и тамошнюю его историю ты наверняка знаешь лучше меня. Чем старше он становился, тем в большей безопасности себя чувствовал. Единственной, кто знал его тайну, была та женщина из Кенсингтона. Она умерла всего около года назад. Ее звали Эгги Сондерс, можешь легко представить себе, из каких она людей. – Он взглянул на Кэмпиона: тот сидел с выпученными глазами. – Она не могла удержаться, так что время от времени напоминала ему о своей власти над ним, намекая на его тайну в своих длинных, бессвязных письмах. Он отвечал на каждое, умолял ее не писать ничего компрометирующего. А она, осознав, что на каждое такое письмо получает от него ответ, просто продолжала этим пользоваться. Когда она почувствовала, что ей осталось недолго, то запаковала все его письма и отправила ему. И выбрала для этого, по ужасному совпадению, первую же неделю, в которую новым почтмейстером назначили Кеттла. Он просто своровал письма и отправил Датчету. И бедолага, которого вы знали под именем Свитин Куш, лишился покоя. Каково, а?

– Боже мой! Боже мой!.. – растерянно воскликнул изумленный Кэмпион.

– Шантаж – самое грязное из всех преступлений, – сказал человек из Скотленд-Ярда. – Я рад, что Датчет получит то, что ему причитается.

Кэмпион неловко посмотрел на своего гостя:

– Это поднимает весьма деликатный вопрос о рождении, браке и смерти в Мистери-Майл, не так ли? Что ваши люди делают с письмами?

Инспектор-детектив Станислаус Оутс пожал плечами:

– Какую бы критику кто-либо ни высказывал в адрес Скотленд-Ярда, мы все же честные люди. Мы за мир, такая у нас работа. Не думаю, что мы станем намеренно искать грязные подробности. Это вызвало бы на наши головы кучу проблем и гнев церкви, а этого никто не хочет. Я не сведущ в церковном праве, поэтому пускай архиепископ разбирается, если это дело до него когда-нибудь докатится.