Генри замолчал: дверная ручка со скрипом повернулась, и вошел Джимми Сьютейн. На секунду он замер, улыбаясь гостям, и Кэмпион ощутил присутствие чего-то грандиозного – так бывает, когда впервые видишь вблизи очень сильную личность. На расстоянии пары ярдов танцор казался утрированной версией своего сценического «я». Морщины от его знаменитой улыбки были глубже, лицо гораздо худее, огромный лоб очень выпуклый, а глаза смотрели из-под тяжелых век не просто устало, а измученно.

– Привет, дядюшка. Это мистер Кэмпион? Спасибо, что согласились прийти. Господи, до чего ж я вымотался. Генри, налей мне попить. Черт, наверное, только молока. – Его приятный молодой голос прозвучал неожиданно мощно, а когда он прошел в середину комнаты, она как будто стала теснее, а стены сдвинулись.

Пока Генри наливал молоко, помогал Сьютейну снять костюм и облачиться в халат, постоянно что-то происходило. Какие-то возбужденные личности в вечерних костюмах просовывали в дверь головы, извинялись и исчезали. Приносили записки, телеграммы, беспрестанно звонил телефон.

Кэмпион сидел в уголке и наблюдал. Сьютейн после вежливого приветствия как будто позабыл про гостей. В нем ощущалось некое скрытое беспокойство, которого на сцене не было заметно. Он казался встревоженным, и нервная энергия, исходившая от него, точно вибрации от динамо-машины, не была направлена на что-то конкретное, но висела в комнате, создавая напряженную атмосферу.

Небольшой срыв произошел, когда очередной, ничего не подозревающий посетитель тихонько приоткрыл дверь. Сьютейн заставил его ретироваться, с жаром крикнув:

– Ради бога, Эдди, дай хоть десять минут!..

Он сразу устыдился этой вспышки и скорчил Кэмпиону – своей временной публике – виноватую гримасу.

– На куски разваливаюсь, – пожаловался танцор. – Генри, встань за дверью, закрой ее своим телом. Говори всем, что я молюсь. И сними трубку у телефона.

Когда дверь за послушным помощником закрылась, Сьютейн повернулся к Кэмпиону:

– Сможете приехать к нам завтра? У меня будет совещание – обсуждаем новое шоу «Через край» для театра «Ориент», – но все равно в воскресенье можно хоть дух перевести, не как в другие дни. Не знаю, как вам покажется, но что-то точно происходит, я уверен. Этот толстый осел говорит, что у меня мания преследования. Хорошо бы…

Танцор рассмеялся, но, хотя лицо его выражало веселье, Кэмпион, внимательно за ним наблюдавший, видел лишь мимику, а не отражение искренних чувств. Для Сьютейна это привычно, понял он. Внешние проявления – маска. Под маской – человек умный, но не такой, каким кажется.

– Началось с табличек «Все билеты проданы», – медленно произнес Сьютейн. – Кто-то заклеил их надписью «Последняя неделя». Неприятно, но не так уж серьезно. Потом, насколько я помню, кто-то хулиганил на галерке. Чьи-то клакеры постарались, и остальная публика была недовольна. Тоже не так уж серьезно, но в печати появились кое-какие намеки. Я поручил Петри разобраться, и он выяснил, что одна-две публикации были сделаны после звонков в газету. – Сьютейн помолчал. – В общем-то, ничего страшного, я понимаю, но это уже долго тянется. Приходится чуть ли не ежедневно менять стекло на моей фотографии в фойе: его кто-то регулярно разбивает. Поймать не можем. Были десятки других разных мелочей. Каждая сама по себе – пустяк, но, когда они идут одна за другой, поневоле встревожишься. – Его темные глаза помрачнели. – Самое скверное: теперь это перекинулось на наш дом. Обнаруживаем в саду посторонних людей, которые приводят дурацкие оправдания. Всякое такое. – Сьютейн запнулся и сказал, обращаясь к дяде Уильяму: – Да еще Хлоя Пай явится. Говорит, моя жена ее пригласила. Я намекал ей, что приезжать не стоит, но она только смеется. Не могу же я ее выставить.

Дядя Уильям пренебрежительно фыркнул, а Кэмпион сохранял на лице обычное выражение вежливого интереса. Сьютейн неожиданно покраснел так, что даже под гримом было видно.

– Будь я проклят, если это совпадения! – взорвался он. – Завтра сами удивитесь, мистер Кэмпион. Мы уже все на нервах из-за подобных мелочей. На прошлой неделе кто-то пустил слух, будто я порвал связки на руке. Мне позвонили девять человек с соболезнованиями. – Сьютейн говорил с надрывом, нервно барабаня длинными пальцами по стеклянной поверхности столика. – В общем, пустяки, конечно, но что будет дальше? Моя репутация зависит от доброго имени и может серьезно пострадать из-за таких вещей. Да? – Последнее слово Сьютейн адресовал дверному проему, где с виноватым видом стоял Генри.

– Это мистер Блест. – Костюмер наконец осмелился подать голос. – Я подумал…

– Блест? Входите, – с облегчением выдохнул Сьютейн. – Мистера Фарадея вы знаете, а это – мистер Кэмпион.

Инспектор в отставке Блест улыбнулся и кивнул высокой фигуре в углу комнаты.

– Добрый вечер. Не ожидал вас здесь увидеть, мистер Кэмпион. Что, все так серьезно? Мистер Сьютейн, сегодня у нас тихо. Докладывать не о чем. Никто во всем театре лишнего слова не вымолвил. Вы наняли меня приглядывать, а я еще и прислушиваюсь, и можете быть уверены, здесь к вам все хорошо относятся.

– Правда? – Резким и злобным движением – инспектор даже отступил – Сьютейн схватил со стола полотенце и вытер лицо. – А это тогда что?

Остальные четверо смотрели на него с удивлением. От уголка левого глаза до верхней губы тянулась глубокая царапина.

– Знаете, что это? – Сьютейн провел по ней пальцем. – Самый старый и грязный театральный фокус: булавка в гриме. Одному Богу ведомо, сколько она там пробыла. Рано или поздно я все равно поранился бы. И вот сегодня так и случилось.

Блест был поражен. Его полное круглое лицо побагровело, и он с подозрением поглядел на Генри.

– А вам что-нибудь известно? – с напором спросил он. – У кого есть доступ к гриму вашего хозяина?

– Да не говорите глупостей, – устало бросил Сьютейн. – Шоу идет уже трехсотый раз. Моя уборная редко запирается. За последние восемь месяцев сюда входили сотни людей. Булавка длинная, ее воткнули в гримировальный карандаш с другого конца, острием вперед.

Сьютейн начал покрывать лицо кремом для снятия грима.

– Потом еще букет, – лениво сказал он, словно наслаждаясь произведенным впечатлением. – Вот этот. Мне его вручил мальчик-посыльный перед самым началом представления.

– Цветы? – Бывший инспектор едва не развеселился. – Ничего странного в этом не вижу. – Он осторожно взял маленький букетик белых цветов и стал его разглядывать. – Не ахти какой, конечно. Полевые цветы. Значит, у вас есть и небогатые поклонники.

Сьютейн не ответил, и Блест, видя, что его слова проигнорировали, поднес букет к носу и понюхал. Выражение лица у него изменилось до смешного быстро, и он с криком уронил букет.

– Чеснок! – Бывший инспектор изумленно таращил маленькие глазки. – Чеснок! И что вам еще известно? Посыльный, говорите, принес? Так, схожу-ка я проверю. Прошу меня извинить.

Он поднял букет и выскочил из комнаты.

Сьютейн, поймав в зеркале взгляд Кэмпиона, повернулся к нему.

– Вполне банально, – сказал он извиняющимся тоном. – Убогие злобные выходки. Сами по себе безобидные, но за месяц могут свести с ума. – Танцор улыбнулся, а когда заговорил снова, излучал свое всегдашнее обаяние. Обаяние, долженствующее озадачить и покорить Альберта Кэмпиона, который тем временем витал непонятно где.

– Не повезло мне, – заключил Сьютейн. – Наступила расплата за долгую популярность.

Улыбка у него была вымученная, а глаза печальные, детские и умные.

Позднее, когда приливная волна событий достигла пика и было не понять, какие тайны прячутся под бурными водами, мистер Кэмпион попытался восстановить каждую минуту этого длинного и ужасного дня. Подробности, казавшиеся тогда несущественными, позже неуловимо-смутно мелькали у него в памяти, и он тщетно пытался их ухватить.

А ведь в тот день все было как на ладони, если бы он только потрудился посмотреть…