Собеседник тронул его за руку.

– Пойдемте, – надрывно прошептал он. – Не могу на нее смотреть. Нехорошо, конечно, так говорить… Мне нужна ваша помощь, мой мальчик. Полагаюсь на вас. Идем.

«Фрегат» находился в старом здании, и служебные помещения располагались там не очень-то продуманно. Мистер Кэмпион, пригнувшись, вошел в дверь, которая для него была слишком низкой, а для его спутника – слишком узкой, затем, рискуя сломать шею, спустился по шаткой и крутой железной лестнице и оказался в коридоре, видом да и запахом напоминавшем какой-нибудь служебный проход на захолустной станции метро.

Мистер Фарадей смотрел из-за плеча спутника. Взгляд у него потеплел.

– Приходил сюда к Конни, – сообщил он. – В старые времена. Славная такая малютка. Теперь-то уж старушка. – Он вздохнул и с простодушной откровенностью, составлявшей львиную долю его обаяния, добавил: – До сих пор меня пробирает. Vie de bohème[223], огни, запах грима, музыка, женщины и так далее.

Мистеру Кэмпиону, который слегка растерялся, отвечать на это, к счастью, не пришлось. Одна из дверей дальше по коридору распахнулась, и появился золотоволосый молодой человек в изысканнейшем вечернем костюме и с серебристым гоночным велосипедом. Он явно на кого-то злился, а лицо его, слишком красивое, чтобы быть обаятельным, выражало недовольство и одновременно растерянность.

– Такое возмутительное поведение вам, Ричардс, конечно, очень к лицу, но я могу ставить велосипед, где хочу! – бросил он через плечо. – Вы это отлично знаете.

– Простите, мистер Конрад. – За ним следом вышел вахтер – усталый, с потухшим взглядом и обвисшими усами. – Мистер Уэбб лично мне велел, чтобы в театре ничего подобного не было. Артистам-то мало места, а тут еще велосипед.

– Но мисс Беллью приводит своего здоровенного дога. – Золотоволосый вцепился в велосипед чуть ли не с яростью.

Однако вахтер с упрямством человека, облеченного мелкой властью, твердил:

– Мисс Беллью – ведущая актриса.

Молодой человек медленно залился краской до самых корней золотистых волос. На какой-то миг показалось, что он вот-вот заплачет.

– Велосипед мне подарили поклонники, – заявил он. – С какой стати из-за чьей-то банальной зависти, – кинул он ядовитый взгляд на дверь, за которой, видимо, был кто-то еще, – я теперь не могу показать его, кому хочу? Ведете себя по-идиотски. Я непременно поговорю насчет этого с Джимми. Почему бы вам не заняться настоящими проблемами? – Последние слова были сказаны с вызовом, будто молодой человек намеренно коснулся какой-то запретной темы.

На сероватых щеках вахтера выступили красные пятна. Он увидел Кэмпиона и сердито шагнул ему навстречу, но тут же, заметив мистера Фарадея, успокоился и кивком поздоровался. Впрочем, отвлекшись, он с прежним упрямством вернулся к теме.

– Итак, мистер Конрад… – Вахтер положил тяжелую руку на сверкающий велосипед. – Пусть он постоит снаружи.

Золотоволосый, презрительно пожав изящными плечами, отпустил машину.

– О, да это дядя Уильям! – воскликнул он. – Идите сюда, смотрите, что мне подарил клуб «Темп». С ума сойти, да?!

Мистер Фарадей громко кашлянул.

– Великолепно! – выпалил он свирепо и, схватив Кэмпиона под руку, повлек его дальше по коридору. – Терпеть не могу таких, – пробормотал он достаточно громко. – Дядя Уильям я ему – вы слыхали?! Нахальный сопляк! Я не против и мне приятно, когда так называют друзья. Привык. А вы вот перестали, и зря. Даже не думайте, мой мальчик. Но чтобы такой червяк… У меня просто внутри все переворачивается, скажу я вам. Золотые кудри! Идемте за кулисы. Теперь я уже дорогу помню. Посмóтрите на Туфельку. Славная девочка. Никаких этих дурацких заморочек. Правда, и пикантности нет, – с сожалением добавил он и опять смущенно кашлянул, словно невольно себя выдал.

Номер «Вокруг света на четверке лошадей» был в самом разгаре. Через плечо мистера Фарадея Кэмпион смотрел на сцену, на две фигурки, очень хорошо знакомые модной публике двух континентов. Туфелька Беллью мелькала по затененной сцене бледно-золотистым огоньком, а за ней верной тенью следовал Сьютейн, ухитряясь гармонией движений выразить немой восторг, который от него требовался по сюжету и подчеркивал его собственную привлекательность.

Номер закончился, и рев в зале поднялся страшный. Он обрушился на Кэмпиона и Фарадея, точно ураган, и они попятились через толпу девушек и статистов, готовящихся выйти с финальным номером – «Беленькие юбочки».

В театре никогда не обходится совсем без волнения, пусть и на трехсотом представлении, и Кэмпион, невольно им заразившись, понял, какой властью над зрительным залом обладает Сьютейн, даже если смотреть на него из-за кулис. Шагая вслед за дядей Уильямом к артистическим уборным, сыщик пытался проанализировать свои чувства. Сьютейн казался воплощением мастерства и изящества, но этого было бы мало, чтобы столь сильно взволновать зрителей. Такое притяжение создавали его дух, веселый, но всегда ищущий, неугомонный, а также непринужденность и одновременно достоинство, и эмоциональная неудовлетворенность – вечный атрибут влюбленного героя.

Мистер Фарадей меж тем не умолкал.

– Подождем здесь, – предложил он, стуча в дверь с цифрой «1». – Он хочет с вами поговорить. Я обещал вас привести.

Флегматичный молодой человек в белом пиджаке и очках с толстенными линзами впустил их в просторную комнату с неприятно ярким освещением.

– Входите, сэр. Рад вас видеть, – сказал он, провожая старшего гостя к креслу у гримировочного столика.

Дядя Уильям что-то благодарно пробурчал и уселся.

– Кэмпион, это Генри. – Он махнул пухлой ладошкой. – Хороший паренек.

Молодой человек заулыбался и пододвинул стул для второго гостя. Выражение его лица говорило: пусть, возможно, я не тяну с виду на первоклассного дворецкого, но именно таковым и являюсь.

– Глоточек виски, сэр? – с надеждой спросил он.

Дядя Уильям проявил интерес.

– Хорошая мысль, – молвил он задумчиво, и Генри зарделся, словно получил комплимент.

Кэмпион тем временем осматривался в комнате, убранство которой сочетало в себе сразу три несовместимых стиля. От цветисто-роскошного первоначального дизайна здесь остались турецкий ковер и кушетка с позолоченными ножками. Бар, помещенный в старый футляр от граммофона – видимо, затея Генри, – казался воплощением почти военной аккуратности. И было что-то еще, не так легко поддающееся определению. Помимо огромного количества бумаг, в основном телеграмм и фотографий, Кэмпион заметил кое-какие интересные намеки на личные вкусы Сьютейна. На гримировочном столике рядом с баночкой лакричных леденцов и пучком белых цветов валялась пара-тройка простеньких механических игрушек; на полке в уголке помещались очень красивая белая статуэтка Хотэя и отрывной календарь с астрологическими прогнозами на каждый день года.

Дядя Уильям развалился в кресле. На его толстом розовом загривке поблескивали почти белые завитки волос. Вид у него был светский и вальяжный, хотя и слегка искусственный: слишком серьезно и озабоченно смотрели светло-голубые глазки.

– Ну? – спросил он. – Есть новости?

Генри, который тем временем занялся каким-то костюмом, замер и, не оборачиваясь, мрачно проговорил:

– Ерунда, на мой взгляд, сэр. Мисс Финбро относится к этому серьезно, а я – нет.

– Мисс Финбро, а? – Дядя Уильям прокашлялся. – Она-то, по-моему, не из тех, кто паникует по пустякам.

– Наверное, да, сэр, – уклончиво ответил Генри, так и не обернувшись.

Почтенный джентльмен заговорил не сразу.

– Может, и ерунда, – уступил он наконец.

Генри резко повернулся. Парень покраснел, и вид у него был несчастный.

– Театральные – народ особенный, сэр, – вырвалось у него. Ему казалось, что, говоря так, он совершает небольшое предательство. – Я здесь человек новый и сразу это заметил. Они – театральные. Для них всякие мелочи значат гораздо больше, чем для нас с вами. Такого безупречного джентльмена, как мистер Сьютейн, еще поискать, никто не спорит. Но он всю жизнь служит в театре и живет не так, как обычные люди. Ну да, случались разные мелкие неприятности, но когда же их не бывает? В театре, как в деревне, все друг на друга смотрят и ждут, кто и что сделает или скажет. Это такой маленький мирок. А мисс Финбро…