— Рэй, — позвала Элизабет, заметив, что мысли его далеко. И, с улыбкой приподняв брови, вернула его на землю.

В школе Элизабет не замечала его, даже если он сидел рядом с нею или провожал ее домой в дождь, но он радовался, что теперь она его замечает. Тем вечером в гостях у Стэйси Миллер — она устраивала вечеринку, чтобы собрать денег заплатить за квартиру, — он сказал Элизабет, что они с ней вместе учились в школе, и Элизабет застенчиво извинилась, что не помнит его. Карни тогда уже окончил колледж и допоздна работал в мебельном отделе «Блумстайна». Для него это была первая вечеринка за долгое время. Фредди вечно пытался его куда-нибудь вытащить — в ночной клуб, на посиделки, — но учеба отнимала у Карни слишком много времени (школа Карвер не подготовила его к тяготам Куинз-колледжа), а когда он вышел на работу в универмаг, так уставал, что ничего не хотелось. По вечерам, когда за окном раздавался смех и веселые вопли, он засыпал под радионовости.

Но к вечеринке он на сэкономленные деньги приобрел новый костюм, коричневый в полоску, — шили не на заказ, а сидел как влитой. Фредди привел его к Стэйси и познакомил со всеми. Прежде Карни в гостях стеснялся, общение и разговоры давались ему с трудом, теперь же учеба с работой придали ему уверенности. Потоком его прибило к Элизабет: он встал за ней в очередь в туалет. Кто-то курил там травку. Иди поссы с крыши, предложил ему Фредди. Карни же, как всегда, благоразумно пропустил совет брата мимо ушей — и в тот вечер благодаря этому очутился рядом со своей будущей женой. Многие парни из их параллели, все эти Александры Оуксы с их финтами, были в нее влюблены, но только не Карни. Он был ей настолько не пара, что даже не думал о ней. «Точно!» — сказала Элизабет в тот вечер в очереди в туалет, словно вдруг вспомнила его. Врушка. Они два часа просидели на комковатом диване у пожарной лестницы — квартира битком, деньги собрать удалось, — и он пригласил ее на ужин.

Элизабет уже два месяца работала в турбюро «Черная звезда». Карни нравилось, как серьезно она рассказывает о работе, о важности своих занятий. «Черная звезда» организовывала туристические и деловые поездки для чернокожих путешественников, бронировала гостиницы, либо десегрегированные, либо принадлежащие чернокожим, в Америке и за рубежом, в основном на Карибах, на Кубе и в Пуэрто-Рико. Компания обеспечивала развлечения, советовала банки, портных, рестораны, где к чернокожим относились доброжелательно, распространяла брошюры о том, в каких театрах Нового Орлеана и прочих городов есть места для цветных, а в какие их не пустят на порог.

Америка большая, и местами изъедена гнилью насилия и расовой нетерпимости. Планируете навестить родственников в Джорджии? Вот список безопасных маршрутов в объезд так называемых закатных городов, которые «цветные» должны были покинуть до заката, и территорий, населенных белой беднотой, откуда можно не выбраться живыми, вот список округов и городов, куда лучше не соваться, если жизнь дорога. Лучше остановиться в мотеле «Хэнсон» в пятидесяти милях от города и к пяти часам вечера выехать оттуда, если хотите вернуться домой целым и невредимым. Не юриспруденция, не медицина, как мечтали ее родители, но все-таки дело полезное, важное и практичное. «Я забочусь о безопасности клиентов», — пояснила Элизабет. Карни потянулся через столик и взял ее за руку. Назавтра вечером они пошли в кино, и на следующий вечер тоже.

Карни познакомился с ее родителями. У них оказалось собственное мнение о молодых людях из неблагополучных семей.

— Кем был ваш отец? — поинтересовался Лиланд, хотя знал ответ, но ему было интересно услышать, как выкрутится Карни.

Поденщиком. Сейчас Карни понимал, что, если вдуматься, родители Элизабет были по-своему правы. Раз теперь за ним охотятся гангстеры.

— Кто доест батат? — спросила Альма.

Окорока, разумеется, хватит еще на несколько дней, на то он и окорок, а вот все остальное они почти прикончили. Оставалось лишь несколько долек глазированного батата.

— Ты же вроде любишь батат, — сказал Лиланд Карни. — Точно?

Карни поблагодарил и взял тарелку.

— Кажется, у тебя с ним связана какая-то история? — спросил тесть и украдкой взглянул на Альму.

— Что?

— Рождественская. Как вы с отцом утром в Рождество ели батат.

Карни за эти годы успел кое-что рассказать им о своем детстве. О том, как, когда ему было девять лет, его мать умерла и несколько лет его растила тетя Милли. Как потом возвратился отец, и о всяческих передрягах. Как его покусали крысы, как школьная медсестра выводила ему вшей, как они с отцом зимовали без отопления, как он с воспалением легких очнулся в Гарлемской больнице и не мог сообразить, как он туда попал. Карни рассказывал об этом без тени смущения: почему он должен стыдиться того, что так долго жил один?

Ему было трудно. Другим приходилось хуже.

Карни рассказывал тестю с тещей — за столом, вот как сейчас — все эти истории, потому что они правда, они часть его жизни, а эти люди теперь его свойственники. Слишком поздно он понял, что излишне открыл им душу, обнажил уязвимые места, куда могут воткнуть железный прут. Тестя с тещей его истории развлекали, как водевиль. Да, он действительно им рассказывал, что однажды на Рождество они с отцом проснулись, а из еды в доме одна-единственная рассыпчатая картофелина; они разрезали ее пополам, разложили на две тарелки, изо рта у Карни вился белесый парок, потому что отопление в это морозное утро опять отключили, в полдень отец ушел и вернулся лишь через неделю. Теперь, задним числом, Карни понимал, что истории этой, пожалуй, присуще и величие, и колорит, но, возможно, впредь ему не следует откровенничать с кем бы то ни было о своей прежней жизни. Когда он о ней рассказывал, мистер и миссис Джонс чуть улыбались, порой и смеялись — почему бы и нет, истории, хоть и грустные, но забавные. А может, Карни смешно об этом рассказывал — по крайней мере, так он себе говорил. Все это было давно. Теперь же то, что он получал, рассказывая эти истории, — ощущение гордости оттого, что выжил, — и удовольствие, которое Лиланд и Альма чувствовали, их слушая, мелочь по сравнению с тем, что у него есть. У него есть Элизабет и Мэй, и если бы Карни вздумалось перечесть свои неприятности, нашлись бы и понасущнее того давнего и печального рождественского утра.

Он не попался на эту удочку. Шута сегодня не будет: заболел, не придет. Я понятия не имею, о чем вы, сказал Карни Лиланду и обмолвился, что в подземке видел массу афиш «Порги и Бесс»: Карни знал, что тесть с тещей непременно пустятся в воспоминания о том, как несколько лет назад, когда оперу вновь поставили на Бродвее, один из клиентов Лиланда раздобыл им билеты на премьеру.

— Я устала, — сказала Элизабет. Лечение домом подействовало, пациентка ожила, но время позднее. — Нам пора укладывать Мэй.

Джонсы в кои-то веки удержались от колкостей о пикапе Карни. Он недавно перекрасил кузов в темно-синий цвет. Лиланд с Альмой помахали им с крыльца, обменялись негромкими замечаниями — Карни не слышал, что они говорили, — и вернулись в свой прохладный пузырь.

Ехать было недолго, но Карни успел придумать, как поступить. Два телефонных звонка. Первый в одну из точек Чинка Монтегю, сообщить имя Артура. Второй Артуру — предупредить, что к нему едут гангстеры. Медвежатнику хватит ума убраться из города. Артур сумеет взять добычу из тайника — а может, и нет, Карни на это плевать. Ему безразлично, поделится Артур уловом с прочими членами шайки или нет — уж как они там условились, их дело, Карни тут ни при чем. Если он выдаст грабителей, гангстеры поймут, что Карни с ними не связан; быть может, не тронут и Фредди. Карни, подобно Элизабет, планировал для брата безопасный маршрут. Как в детстве, когда спасал его от тети Милли, чтобы та не отшлепала его расческой. Утро вечера мудренее, за ночь он всё обмозгует до мелочей, а утром решит.

Карни подъехал к дому; Фредди расхаживал туда-сюда по противоположной стороне улицы. Ни Карни, ни Элизабет не ожидали его увидеть — Карни встревожился, а Элизабет обрадовалась.