Стоило отнестись к этому более серьезно. За месяц мой несчастный муж постарел на десять лет, его движения замедлились, и он шаркал по дому, как старик. Я должна была понять, что усилия, которые Эндрю прикладывал, чтобы скрывать нашу тайну, еще и наложившиеся на финансовые трудности, будут ему не по плечу. Но теперь, оглядываясь назад, я искренне жалею, что день рождения Лоуренса и Рождество остались испорчены для нас навсегда – 25 декабря больше никогда не будет радостным днем.

День начался относительно неплохо. Я специально попросила Эндрю встать пораньше и быть в хорошем настроении ради Рождества и дня рождения Лоуренса. Мы преподнесли ему свои подарки, а потом обменялись рождественскими. Все было почти так же, как раньше. Мама Эндрю Элеанор должна была приехать после ужина в доме его брата.

После еды мы с Эндрю были на кухне и мыли посуду. Он жаловался на лишний вес Лоуренса и его неотесанную подружку. Он довольно жестко выразился по поводу их пары. Мне она тоже не нравилась, но интуиция подсказывала, что это мимолетное увлечение. Матерью Хелен была Анжела Д’Арси, видная поэтесса, поэтому с точки зрения статуса она была в целом приемлема. Но Эндрю, который в последнее время так быстро раздражался, бросил: «И что она вообще в нем нашла?» – и в этот момент появился Лоуренс. Он стоял в кухонных дверях и слышал всю тираду Эндрю. Мы разрешили сыну выпить немного вина, чтобы отметить его восемнадцатилетие, но мне не показалось, что алкоголь на него хорошо подействовал: у него появилось такое агрессивное, враждебное выражение при взгляде на Эндрю, как будто он презирал отца.

– Есть вещи похуже, чем быть толстым, – дерзко заявил Лоуренс.

– О, ну пожалуйста, давайте не будем ссориться, – попыталась я урегулировать конфликт, но Эндрю проигнорировал меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего, – хмуро отозвался Лоуренс.

– Извини, что тебе пришлось услышать от меня все это. Я знаю, что в последнее время был не совсем… в порядке…

Лоуренс резко развернулся и захлопнул за собой дверь, не дав отцу возможности извиниться.

Эндрю посмотрел на меня:

– Он знает.

– Не глупи, дорогой. Ничего он не знает.

– Но он так на меня смотрит… Он больше со мной в одной комнате не хочет находиться.

Я тут же его прервала. Я не могла допустить, чтобы мертвая девка испортила нам Рождество.

– Не будем это обсуждать. Тебе надо поговорить с Лоуренсом. Покажи ему, что он тебе не безразличен.

– Господи боже, Лидия, конечно, он мне не безразличен, но я не хочу душить его, как ты. Ему восемнадцать! Он уедет из дома к концу следующего лета.

– Не говори так. Он может жить здесь сколько захочет.

– Ну, будь я на его месте, я бы пулей отсюда вылетел. Ты опекаешь его как маленького мальчика. Пора бы его отпустить.

– Я могла бы его отпустить, если бы ты не порушил наши планы, убив эту девчонку! – шепотом сказала я.

– Ах, то есть теперь мы можем говорить об этом? Когда тебе это удобно? Ее звали Энни. – Эндрю все сильнее распалялся. Я разумно помалкивала. В таком состоянии Эндрю не переносил возражений. Он злобно зашипел: – Ты ведешь себя, будто ничего не произошло, а я живу в кошмаре, содрогаясь от каждого стука в дверь. Ты все устроила. Если что-то случится, я отправлюсь в тюрьму, а вы с Лоуренсом продолжите прекрасно жить без меня. Можешь представить, как в тюрьмах относятся к судьям?

Я отодвинула бокал и графин с вином подальше от Эндрю, потому что в таком взбешенном состоянии он мог что-нибудь разбить. Но он даже не заметил.

– Ты когда-нибудь любила меня так, как я тебя? По-настоящему? Энни мне правда нравилась. Это ты ее выбрала, помнишь? Я был не против, что она такая дурнушка, ведь так я как будто меньше тебя предавал. Конечно, она была другая, но она была милая и смешная…

Я зажала уши руками, но все равно слышала его.

– …но существовала всегда только ты, и теперь я вынужден каждый день смотреть на ее чертову могилу из кухонного окна! Я сделал все это ради тебя…

Я хотела выговорить Эндрю за грубую речь, но он предостерегающе поднял руку.

– И нет, конечно, ты не просила меня ее убивать, но ты продолжала наседать и наседать на меня: «Не дай ей нас одурачить», «Забери у нее наши деньги», «Не надо было ей доверять», «Почему ты вообще ей поверил?» – и еще, и еще, и еще, пока это не стало невыносимым. И когда Энни пригрозила шантажом, я сорвался. А она была живым человеком. Я хожу по лезвию ножа, Лидия, неужели ты не видишь?

Эндрю схватился за грудь, и я решила, что он разыгрывает драму, но потом он стал задыхаться. Я в ужасе смотрела, как Эндрю пытался цепляться за стол, чтобы устоять на ногах. Я кинулась к нему, чтобы удержать, и он сжал мою руку.

– Что такое? Что с тобой? – спрашивала я как идиотка, потому что дураку было понятно, что у него какой-то удар.

Эндрю соскользнул вниз, и я попыталась поднять его. В его открытых глазах была мольба и отчаяние. Он больше не мог говорить, но я видела, что он просит о помощи. Я оттянула Эндрю воротник, но после церковной службы он снял костюм и галстук, так что он был свободным. Я пыталась не уронить Эндрю, но он был слишком тяжелый. Он осел у меня в руках и рухнул вперед, прямо на стол, спихнув остов индейки с сервировочного блюда. А потом застыл, упершись лицом в стол, с вымазанными в жиру от индейки волосами.

Я взглянула на индейку, которая упала со стола и проскользила по нашему слегка неровному кухонному полу, остановившись у плинтуса рядом с дверью. Я заказала большую индейку, хотя нас было только трое. Папа всегда говорил, что маленькая индейка выглядит скверно, а из остатков всегда можно сделать рагу или сэндвичи, и все эти мысли об индейке и о множестве способов, которыми я могу ее приготовить, пронеслись у меня в голове, пока мой муж умирал. В этот самый момент, прямо у меня на глазах. Я застыла в ступоре на те десять секунд, пока Эндрю еще пытался дышать, прежде чем окончательно замер. Я снова перевела взгляд с него на индейку на полу, пытаясь поверить в то, что вижу. А потом попыталась его встряхнуть. Я перевернула Эндрю и подула в рот, но ничего не сработало. Я позвала Лоуренса. Он прибежал сразу же и мгновенно оценил ситуацию. Мой бедный храбрый мальчик.

Не говоря ни слова, Лоуренс подобрал индейку, нажал на рычаг мусорного ведра и выкинул ее, отправляя в небытие все рагу и сэндвичи. Он отправился в прихожую позвонить в скорую и вернулся с полным бокалом бренди для меня. Протер пол и аккуратно спустил на него Эндрю, подложив ему под голову одну из подушек со стульев. Вытер жир с щек и волос кухонным полотенцем. Я хотела закрыть Эндрю глаза, но в них была такая невинная пустота, что я решила: пусть Лоуренс ее увидит. Он пошел позвонить его брату Финну, чтобы тот передал новости их матери Элеанор.

Возможно, из-за Рождества скорая ехала целый час. Или, может, потому что Лоуренс сказал им, что Эндрю уже мертв, так что это не срочно. Элеанор, Финн и его жена Рози к этому времени уже приехали. Финн был в шоке, но воспринял смерть младшего брата стоически. Они не были близки.

Рози сразу включилась, стала делать телефонные звонки и наполнять бокалы, пока Элеанор просто тихо плакала в кожаном кресле Эндрю. Меня возмутило, что она там уселась. Эндрю был ее ребенком. Мы с Элеанор почти все время терпели друг друга, но она никогда не смягчала удар. Ее роль матриарха семьи позволяла ей говорить все что вздумается, и обычно она была настроена критически. Элеанор никогда не удерживалась от комментариев по поводу веса Лоуренса. Как правило, Эндрю навещал мать один, а когда она приезжала к нам, я просто превращалась в статую и прикусывала язык. Даже в глубокой скорби в этот печальнейший из дней мы не предприняли попыток утешить друг друга.

Думаю, после этого у меня настал шок. Финн с Лоуренсом нашли мои таблетки и скормили их мне. Меня положили в постель, и проснулась я только через несколько часов, выкрикивая имя Эндрю. Лоуренс приходил и сидел со мной, гладил меня по руке, уверял, что все будет в порядке и теперь он обо мне позаботится. Это казалось такой глупостью – маленький мальчик говорит, что он теперь главный. Боль от этой потери была гораздо сильнее, чем после всех выкидышей.