– Безумно безумную, сударыня!

– Когда-нибудь это плохо для вас кончится, Дагоберт. Я вас столько раз предупреждала.

– Каждый сам выбирает, чем наполнять свою жизнь. Знаете, о чем я больше всего мечтаю?

– О да, больше всего вам хотелось бы… сочинять музыку.

– Этим я и так занимаюсь. Но самые сокровенные желания обычно касаются того, чего не умеешь.

– Так чего же вам больше всего хочется?

– Писать новеллы.

– Но… Дагоберт!

– Но раз уж мне не дано – увы! – то хотя бы стараюсь проживать их.

– Новеллы, случившиеся в жизни, – это уже кое-что, возможно, они окажутся даже лучше, чем написанные.

– Лучше ли, не берусь утверждать, госпожа Виолет! Жизнь невероятно изобретательна в том, что касается сочинительства, но не всегда соблюдает художественные каноны. Там, где по всем правилам жанра нужна невинно страдающая героиня, ее обычно не оказывается, равно как и благородного барона, способного всех спасти благодаря своему героизму и здравомыслию. Так что мои «новеллы» получаются довольно безыскусными и редко завершаются ко всеобщему удовлетворению.

– Мой дорогой Дагоберт, все это, конечно, очень интересно, но не того я от вас жду.

– Простите, сударыня. Я понимаю, что в мои обязанности входит самая подробная исповедь перед вами. Итак, начну, пожалуй, свою «новеллу», которая, впрочем, таковой не является, ведь…

– Никакой философии, Дагоберт. Мне нужны факты.

– Хорошо. Факт в том, что однажды мой врач – дело было в середине октября – обнаружил у меня небольшое увеличение печени и легкое расстройство желчного пузыря.

– Вы болели и даже не сообщили нам!

– Этот осел предположил, что это как-то связано с моим образом жизни. Как будто в нем есть что-то нехорошее! Безусловно, я всегда стараюсь брать от жизни все. Ведь я – эпикуреец и горжусь тем, что мне свойственно разумное стремление к удовольствиям.

– Похоже, чувство меры вас в этот раз все же подвело.

– Меня подвела печень. Я не ожидал от нее такого подвоха. В общем, пришлось садиться на карлсбадскую диету. Ехать в Карлсбад не требовалось – все лечение, как оказалось, можно проходить непосредственно дома. Доктор обошелся со мной мягко: по утрам до завтрака я благонравно выпивал кружку «Мюльбрунна»[410], а затем полчаса гулял. Вот и все. Для меня это было непривычно и не слишком приятно. Вскакивать на рассвете и бесцельно бродить никогда не являлось для меня увлекательным занятием, но пришлось подчиниться.

– Врачу надо повиноваться, Дагоберт!

– Разумеется. И вот в первый же день моих вынужденных променадов со мной случилась «новелла».

– Вам всегда везет на такие вещи.

– Это как посмотреть. Как вы знаете, я недавно переехал на улицу Элизабет-Променад, которая, надо сказать, сильно преобразилась в последнее время. Раньше это была Россауэр-Ленде, но наши городские власти зачем-то решили ее переименовать. На мой взгляд, это совершенно ненужное проявление высокомерия. Старое немецкое название, которое означало «Лошадиные луга у речной пристани», вызывало у меня исключительно приятные ассоциации. Неужели было настолько необходимо…

– Боже, Дагоберт, я ведь жду вашей истории!

– Я лишь хотел объяснить, по какому маршруту проходили мои прогулки.

– Логично! Променад очень красив.

– Напротив, совсем не «логично». Он мне уже поперек горла стоит. Если дела требуют, чтобы вы ходили по этой улице несколько раз в день, то вы уж точно не выберете ее еще и для прогулок. Это было бы смертельно скучно. Поэтому я решил пойти через Бригиттенский мост в Бригиттенау – двадцатый район, куда раньше почти не заглядывал и потому почти его не знал. Когда Грильпарцер описывал Бригиттенау в «Бедном музыканте»[411], это действительно была пойменная земля[412]. Теперь же это район города с довольно бедным населением. Я надеялся увидеть там что-то новое, дав себе пищу для размышлений.

– Я не была там ни разу в жизни, Дагоберт.

– Прямо у моста раскинулся «Шанцель»[413] – овощной рынок. Живописнейшая картина! Представьте, перед вами, выстроившись в ряд, стоят знаменитые шанцельские торговки, известные не только своими колоссальными формами, но и не менее колоссальной способностью грубо выражаться, конечно, если их как следует разозлить или если у них просто будет плохое настроение. Перед ними – выложенные на прилавках горы плодов, а за спинами – Дунайский канал и бесчисленные баржи, груженные дарами земли. Великолепное, яркое и пестрое зрелище!

Я медленно шел вдоль рядов и, миновав четвертый прилавок, понял: мои вынужденные прогулки, наконец, обретают смысл, выходящий за рамки скучных врачебных предписаний. Я буду возвращаться сюда снова и снова, пока будет длиться мое курортное мучение.

– Ага… Cherchez la femme?

– Совершенно верно, сударыня. Вы меня знаете. Но тут оказалось нечто совсем удивительное.

– Неужели среди торговок затесалась какая-то графиня?

– О нет. Хотя, полагаю, многие графини могли бы ей позавидовать…

– Она была настолько красива, Дагоберт?

– Не просто красива. Она выбивалась из общего ряда. Представьте себе: среди этих грубых, закаленных непогодой исполинш – хрупкое создание, едва ли не вполовину меньше своих товарок. Воплощенное изящество. Хотя одета ненамного лучше других – на ней был широкий, даже слишком широкий на мой вкус, платок, так что приходилось буквально вглядываться, чтобы разглядеть ее лицо. Но то, как она носила свою одежду, отличало ее от других! И не только это. Осень уже напоминала о себе, и остальные торговки к тому времени влезли в теплые войлочные башмаки, но на ногах этого ангела были очаровательные сапожки, прекрасно видные из-под подобранного платья. Руки – удивительно маленькие и изящные, но крепкие от работы. Раскладывая товар, она повернулась, и я заметил, как блеснуло на пальце обручальное кольцо.

– А лицо? Это же главное, а вы ничего о нем не говорите!

– Это напоследок – самое необычное, что мне доводилось видеть. Вы можете представить себе самое утонченное существо – и все равно ваше воображение не приблизит вас к реальности. Как бы вам это описать… Вы помните прелестные типично английские женские образы, которые Дюморье[414] рисовал для «Панча»? Если бы этот славный художник был жив, она, безусловно, стала бы одной из его любимых моделей. Настоящий идеал английской девушки, несмотря на то что ее волосы темные. Она зачесывает их на пробор так, что искусно уложенная волна мягко обрамляет высокий лоб. Подбородок, губы, изящно очерченный нос – словом, подобная внешность у фрейлины английской королевы ничуть меня бы не удивила. Но найти эти черты у «торговки Софи с Нашмаркта»[415] – такое может сильно озадачить.

– Чтобы поверить вам, я должна отправиться туда и увидеть ее сама, Дагоберт!

– Можете так и поступить, и тогда вы признаете, что я не преувеличиваю. Конечно, я сразу же начал бросать на нее пламенные взгляды, но безуспешно. Она даже не взглянула на меня. На обратном пути повторилась та же история: она меня просто не замечала. А меня, сударыня, это ранит! Ведь я избалован вниманием…

– Я совершенно уверена, мой дорогой Дагоберт, что вы никого не сможете оставить равнодушным!

– Благодарю за высокое мнение, милостивая госпожа, но в данном случае вы меня переоцениваете. На следующий день я снова был там и пытался поймать взгляд этой «фрейлины» – тщетно. Она занималась своим товаром и вообще не смотрела по сторонам. Это заставило меня задуматься.

– Конечно! Вы, мужчины, сразу впадаете в ступор, когда красивая женщина не оказывает вам должного внимания!

– Я искал объяснение этой противоестественной отстраненности и предположил, что она поглощена каким-то внутренним переживанием. Должно быть, что-то занимало все мысли этой молодой женщины. Я еще раз внимательно оглядел ее и заметил две едва уловимые морщинки, идущие от крыльев носа к уголкам рта. Сначала я решил, что это следы перенесенных страданий, физических или душевных. Но это не уменьшило моего интереса к ней, скорее наоборот. Я решил, что если уж покупать фрукты (а я как раз собирался их купить), то только у нее.