Ага! Дело ясное. Молодой человек влюблен, и, судя по ситуации – тут простая мастерская, а там свой выезд, ливрейный кучер, изысканные туалеты, – влюблен безнадежно. Шансы его ничтожны, и это остро ранит молодого человека. Хотя, конечно, даже в муках любви заключено немалое счастье, но теперь мне стало понятнее столь горячее стремление Родевальда добиться правды, ибо упавшее с неба богатство помогло бы ему стать ближе к объекту своей страсти.

Экипаж скрылся из виду, и теперь молодой человек стал задумчив и рассеян. Вскоре я понял, что продолжать с ним связную беседу уже невозможно. В конце концов я даже обрадовался, когда он поднялся и с многословными извинениями стал сбивчиво объяснять, что ему необходимо удалиться, чтобы проверить, как трудятся работники, иначе, мол, потом хлопот не оберешься. Родевальд обещал вернуться не позже чем через полчаса и добавил, что пока попросит мать ответить на мои вопросы.

Я был не против такого поворота событий, хотя и ни на секунду не сомневался, что история с рабочими – всего лишь отговорка. Маловероятно, что у деревенского часовщика есть наемные работники. Да и где им тут находиться, если не в мастерской? Наверняка Родевальд решил еще раз увидеть тот фаэтон. Вот и вся его «деловая необходимость»!

Молодой человек стремительно удалился, и я услышал, как он быстро что-то говорит матери в соседней комнате, вероятно, пытаясь объяснить ей ситуацию. А вскоре, выглянув в окно, я увидел, как он стремительно куда-то направился.

Через несколько минут появилась госпожа Родевальд в белоснежном фартуке. Она предложила мне разделить с ней трапезу, и я с удовольствием принял ее любезное предложение. Мой аппетит порядком разыгрался после прогулки. Я также воздал должное бокалу рейнского вина, который она мне налила с обаятельной предупредительностью.

Мать Фридриха Родевальда оказалась утонченной и разумной дамой, с которой было очень приятно беседовать. Сначала она с милой улыбкой выразила опасение, что я, вероятно, зря проделал такой долгий путь.

«В любом случае я не пожалею об этом, – отвечал я. – Я увидел Рейн и познакомился с приятными людьми».

– В этом весь Дагоберт, всегда любезный и галантный с женщинами! – вставил свою реплику хозяин дома. Однако Виолет тут же одернула своего язвительного супруга, а Дагоберт продолжил:

– Госпожа Родевальд сообщила мне, что сын только сейчас признался ей о своем письме. Если бы он сделал это раньше, она, конечно, отговорила бы его. Сама она знает о своем происхождении очень мало и понимает, что этих сведений явно недостаточно для каких-либо притязаний.

Затем она достала с маленькой книжной полки псалтырь и вынула из него пожелтевший лист бумаги, текст на котором был едва различим. Это оказалось ее свидетельством о крещении. Документ показался мне интересным: «Милена Димитреску, родилась 2 июля 1849 года в Сармизегетузе, крещена 4 июля сего же года по греко-католическому обряду отцом Эраклиу. Родители – Иоан Димитреску и Олимпия Димитреску, урожденная Аурелиано».

«Странно! – воскликнул я. – Вы – урожденная Милена Димитреску, да еще и греко-католичка! Кто бы мог подумать!»

«Первое, возможно, так, а быть может, и нет. А вот второе утверждение точно не соответствует истине. Когда я достигла совершеннолетия, то перешла в протестантскую веру. Это было совершенно естественно: мои приемные родители воспитывали меня в протестантском духе с детства. Однако они посчитали, что формальный переход в лютеранство должен стать результатом осознанного решения взрослого человека, то есть произойти после моего совершеннолетия».

«Теперь дело становится немного понятнее, госпожа Родевальд. Я, признаться, принял вас либо за дочь протестантского пастора, либо за его вдову».

«Вы правы, господин Дагоберт. Я действительно вдова пастора».

«В моей работе без проницательности никуда, госпожа Родевальд. Но давайте теперь поговорим о ваших приемных родителях. Кто они были и как вы к ним попали?»

«Мой приемный отец, Оттокар Гершлагер, был королевским садовым инспектором в Потсдаме».

«Хорошо. Он, наверное, уже умер?»

«Он скончался почти тридцать лет назад».

«А приемная мать?»

«Она уже была тяжело больна, когда отец скончался, и последовала за ним в могилу всего через несколько дней».

«Как получилось, что они вас удочерили?»

«Мой отец, я имею в виду господина Гершлагера, который всегда являлся для меня настоящим отцом, еще до революции 1848 года служил старшим садовником у одного венгерского аристократа».

«Как звали этого аристократа?»

«Не знаю. Мне никогда не называли его имени. Мои родители – повторю: я имею в виду приемных родителей, – по-видимому, договорились никогда не обсуждать при мне события, связанные с моим ранним детством. Собственно, я вообще не должна была узнать, что не являюсь их родным ребенком. Лишь когда мне исполнилось двадцать лет, я получила некоторые, правда очень скудные, разъяснения. Дело в том, что Оттокар Гершлагер, поступив на службу к тому венгерскому магнату, был уже в браке. Его молодая жена очень страдала от одиночества в тамошней глуши. Ей не хватало родных гор Тюрингии, но больше всего она тосковала по причине отсутствия детей, а их у молодой пары все не было. Спустя некоторое время какие-то события, вероятно, привели к падению аристократического рода. Их дом опустел, и моим родителям пришлось оставить службу. По-видимому, незадолго до этого они меня и удочерили, так что в Германию они вернулись уже вместе со мной. Это все, что я могу сообщить».

«Как вам стало известно об этих, надо сказать, довольно туманных фактах?»

«Да, я как раз собиралась рассказать. Когда мне было двадцать лет, ко мне посватался молодой кандидат богословия, доктор Фридрих Август Родевальд. Я любила его, поэтому ответила согласием. Мои счастливые родители начали готовить приданое. При наших скромных возможностях дело продвигалось довольно медленно. Времени у нас, впрочем, было достаточно. Родевальд обещал назначить дату венчания после того, как получит хороший приход, а с этим возникли трудности. В невестах я оставалась десять лет. Как-то раз, когда я сидела с матерью за шитьем, она вдруг заговорила о том, чего никогда не касалась ранее. Мать рассказала мне все то, о чем я вам только что поведала. Сквозь слезы она добавила, что у нее сердце разрывается оттого, что мы вынуждены так много трудиться, а живем в бедности и так долго ждем свадьбу. Будь в мире справедливость, сказала она, мне досталось бы большое состояние. Она не верит в то, что Иоан Димитреску, указанный в моей метрике как отец, действительно им является. И теперь еще меньше, чем тогда, когда я была совсем маленькой. Ее откровения явно еще не иссякли, но в этот момент вошел отец. Он сразу заметил по смущенному виду супруги, что что-то не так. Выяснив, о чем мы говорили, он очень рассердился. Разразилась бурная сцена. Это была первая и единственная ссора, которую я видела в этой доброй и чрезвычайно мирной семье. Отец буквально бушевал. Он кричал, что поклялся священной клятвой, что я никогда не услышу ни слова обо всех этих темных историях из прошлого. Обвинял мою мать, заявив, что с ее стороны не только безумно, но жестоко вонзать мне в сердце ядовитое жало сомнений, рискуя навсегда лишить покоя из-за какого-то глупого и бесполезного вздора. Я – только их ребенок, такова моя судьба, и с этим нам всем следует раз и навсегда смириться. А все эти нелепые фантазии не могут принести иных плодов, кроме как отвратить от родителей их единственное дитя. Тем самым мать допустила величайшую несправедливость в своей жизни. Она не должна была рассказывать мне все это. Если она еще раз заведет подобные речи, то он уйдет из дома и никогда не вернется.

Разумеется, в нашей семье об этом больше никто никогда не упоминал. Однако отец сильно переоценил воздействие на меня этих откровений. Они не взволновали и не обеспокоили меня. Я всегда считала отца и мать родными людьми и никогда не желала и теперь не желаю иных родителей».