«Но вы, госпожа Родевальд, все же позднее попытались пролить свет на эту тайну?»

«Да, господин Дагоберт, но я совершила при этом две большие ошибки. Я вам уже рассказывала, что стала женой пастора. Когда на свет появился Фриц, я была так горда и рада, и решила сделать все возможное, чтобы обеспечить ему счастливую жизнь. А к представлению о счастье всегда примешивается блеск золота и богатства. И вот, обнимая своего ребенка, с сердцем, полным любви и нежности, я вспомнила сетования моей бедной матери: если бы в мире была справедливость! Я тоже начала грезить о большом состоянии, которое где-то дожидается нас, и поставила себе цель, достижение которой требовало изрядной настойчивости. Я решила ежедневно откладывать по десять пфеннигов из наших скудных доходов, чтобы затем, когда наберется нужная сумма, отправиться на поиски своих настоящих родителей. Вы, наверное, посмеетесь над этим методом грошовых накоплений, господин Дагоберт. Вы человек из другого мира и, по-видимому, весьма обеспеченный, но в наших скромных обстоятельствах действовать иначе было просто невозможно. Даже это давалось мне с большим трудом. Наряду с откладыванием денег я начала определенные изыскания. В качестве отправной точки я решила использовать свидетельство о крещении. О месте моего рождения, Сармизегетузе, я долгое время вообще ничего не могла узнать. Ни в одном учебнике географии, ни в одном словаре, ни в одном справочнике и ни на одной карте не было этого названия. Долго никто ничего не мог мне подсказать. Некоторую ясность внес, наконец, молодой археолог, который иногда бывал у нас в доме. Это был типичный немецкий ученый, который всегда знает все, что хоть как-то относится к области его интересов.

В частности, он рассказал мне, что в окрестностях Сармизегетузы, среди многочисленных остатков построек античных времен, пребывающих в полнейшем запустении, есть небольшая крипта с фрагментами древних настенных росписей. Над ней позже была построена небольшая деревенская часовня. Меня особенно заинтересовало то, что часовня находится на самой южной окраине этого крошечного валашского села, у границы с Трансильванией, в стороне от жилья и дорог.

Когда я наконец скопила сто двадцать марок, то решила рискнуть этой суммой и отправиться на поиски своих родителей: почтенного господина Иоана Димитреску и его супруги Олимпии, урожденной Аурелиано. Я была готова к тому, что могу не найти их в самом селе, но надеялась, что где-то поблизости сохранилось поместье, в котором они жили. Если только они еще в добром здравии…»

«Вы нашли их, госпожа Родевальд?»

«Да. Позвольте мне быть краткой, господин Дагоберт; воспоминание об этом до сих пор тягостно для меня. Я оказалась в бедном, богом забытом селе: повсюду жалкие, полуразвалившиеся глинобитные хижины, нигде ни малейшего следа порядка; везде только грязь и упадок. Я направилась к единственному более или менее приличному дому в селе, чтобы навести справки. Мне повезло: обитателем этого дома оказался немец, господский управляющий, кто-то вроде эконома. Я спросила, не может ли он помочь мне в поисках Иоана Димитреску. Управляющий посмотрел на меня с удивлением и как-то странно улыбнулся на мой вопрос. Однако ответил утвердительно и сказал, что сейчас же проводит меня к человеку, которого я ищу.

„Вы пришли в неудачное время, сударыня, – добавил он. – Не знаю, будет ли он в состоянии разговаривать с вами. Ведь сейчас время слив“.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но вскоре мне пришлось это узнать. Мы прошли всего сотню-другую шагов, когда управляющий остановился перед какой-то грязной лачугой. Указав на нее, он произнес: „Вот это – дворец Иоана Димитреску! А вот и сам этот блистательный господин“.

Я проследила за жестом управляющего и заметила совершенно опустившегося оборванного человека, в скотском пьяном состоянии лежавшего на земле у порога собственного дома. Тогда мой провожатый и объяснил мне, что значит „неудачное время“. Когда созревают сливы, местные жители тут же пускают их на самогон и вся округа беспробудно пьянствует. Мужчины бьют друг друга или своих жен и детей до полусмерти, а уездным врачам в эти недели приходится работать в десять раз больше, чем за весь остальной год. Управляющий заметил, что, на его взгляд, бесполезно пытаться разбудить Димитреску. С ним трудно разговаривать даже в трезвом состоянии, а в нынешнем и вовсе будет невозможно.

Мне оставалось лишь стоять и смотреть. Я прислушивалась к себе, пытаясь уловить так называемый голос крови, – я всегда верила в него и верю до сих пор. Но в тот момент чувствовала только отвращение или, скорее, полное равнодушие. Я внимательно разглядывала грубые, невыразительные черты Димитреску, и во мне ничего не шевельнулось. Этот человек – не мой отец. Я отвернулась и молча ушла прочь… Но откровенно признаюсь, я ушла бы точно так же, даже если бы „голос крови“ во мне заговорил. Я подумала о муже, о сыне, о нашей благонравной, порядочной семье. Ничего хорошего из этой встречи не вышло бы! С тех пор прошло двадцать пять лет, и я успокоилась. Ошибкой было то, что я вообще предприняла эту попытку. Я до сих пор горько сожалею об этом».

«Это не та ошибка, госпожа Родевальд, за которую стоит себя упрекать. Кстати, вы упомянули о… двух ошибках».

«Верно, и вторую я считаю главной! Надо сказать, что ее последствия коснулись в том числе и вас, господин Дагоберт. Такое ощущение, что события в нашей семье повторяются и как бы передаются по наследству. При совершенно схожих обстоятельствах я совершила тот же поступок, из-за которого когда-то отец так страшно разозлился на мою добрую мать. Мой сын как-то признался мне, что страстно влюблен. Он был так счастлив и уверен в безоблачном будущем… А вот я, узнав, кто его избранница, оказалась совершенно подавлена. Только подумайте, господин Дагоберт: он бедный часовщик, а она… ах, мне даже говорить об этом не стоит!»

«А она – очаровательная и богатая молодая дама, которая разъезжает с ливрейными слугами. Госпожа Родевальд, вы можете рассказывать обо всем совершенно спокойно, ведь главное я и так уже знаю».

«Мой сын был прав, – продолжала госпожа Родевальд, – когда, уходя, предупредил, чтобы я ничто от вас не утаивала. По его мнению, вы – колдун, который, если захочет, выведает все, даже самое сокровенное».

«Боюсь, что не смогу оправдать это мнение. Для колдуна я слишком часто ошибаюсь».

«Видя, какими счастливыми надеждами окрылен мой сын, и не имея возможности разделить их, я, как и в свое время моя матушка, не сумела сдержать ропот: „Ах, если бы в мире была справедливость!“ Фриц стал расспрашивать и настаивать на подробностях, и тогда я рассказала ему то, что услышала от матери. С тех пор эта история не выходила у него из головы. В конце концов он сел и написал вам, господин Дагоберт. Сын, кажется, питает к вам безграничное доверие».

Как бы лестно ни было это доверие и как бы я ни желал его оправдать, я сразу понял, что здесь ничего не поделаешь. Но эти люди стали мне чрезвычайно симпатичны, и я, раз уж приехал, решил оказать им услугу. Возможно, содействовать их планам следовало в ином направлении. Поэтому я осведомился об уровне мастерства молодого человека и о том, как вообще обстоят дела с их часовым ремеслом.

«Фриц не обыкновенный часовщик, – ответила госпожа Родевальд, и в голосе ее прозвучала материнская гордость. – Он художник в своем деле. Обучался в Швейцарии и в Париже, стал настоящим мастером».

«А как он вообще пришел к тому, чтобы стать часовщиком? Обычно дети идут по стопам родителей».

«Конечно, мой покойный супруг хотел, чтобы сын учился богословию и продолжил семейную традицию. Но Фриц просто не создан для этого. У него всегда была склонность к технике. Он с детства обожал заводные паровозики и разные механические игрушки; повзрослев, стал сам собирать всяческие устройства и ставить физические опыты. Когда Фриц оканчивал среднюю школу, мой бедный супруг умер. Я не могла обеспечить сыну дальнейшее обучение, как бы мне этого ни хотелось. Фриц попросил отдать его в ученики к часовщику в Кёльне. Там он и прошел обучение, а затем отправился в Швейцарию, чтобы усовершенствоваться в своем ремесле».