«Я к вашим услугам», – ответил барон любезно.

«Не знаю, известно ли вам мое имя…»

«Разумеется, – улыбнулся он в ответ, – имя Дагоберт мне знакомо и вызывает у меня самые добрые чувства».

«Я имел в виду, знаете ли вы меня как человека, заслуживающего доверия?»

«Я уверен, что Дагоберту можно доверять».

«Тогда обещаю полную откровенность со своей стороны и ожидаю от вас того же, иначе наш разговор окажется лишенным всякого смысла. Я хочу затронуть крайне деликатную личную тему. При этом даю гарантию, что против вашего желания ни единое слово из нашей беседы не станет известно посторонним».

«Говорите».

«Я не собираюсь играть роль следователя, пытающегося хитростью выведать то, о чем вы предпочли бы умолчать. Я откровенно изложу факты, которые мне известны, а уж вам решать, подтвердить мои догадки или нет. И поверьте, я руководствуюсь вовсе не желанием потешить собственное самолюбие, хотя, признаться, есть определенное удовольствие в разгадке темной тайны, да и профессиональное тщеславие никто не отменял, но главным образом я льщу себя надеждой, что откровенный разговор позволит мне оказать услугу вам и, возможно, еще одной особе».

«Ваше вступление весьма загадочно. Давайте перейдем к делу».

«Извольте. Двадцать третьего февраля, около двух часов ночи, в Вене, на Зензенгассе, был найден мертвым молодой человек. Вижу, вам тяжело об этом слышать, господин барон, но полагаю, что в интересах всех сторон нам следует обсудить это спокойно и откровенно. Случай вызвал чрезвычайный резонанс. Полиция оказалась совершенно беспомощна. Я дружу с обер-комиссаром уголовного розыска. От него и узнал подробности. Дело меня заинтересовало, поэтому я начал собственное расследование. Замечу, что я не состою на службе в полиции и не обязан сообщать им о своих результатах. Добавлю также, что официальное расследование полностью зашло в тупик, все спущено на тормозах, и если не подтолкнуть следствие извне, то, вероятно, дело никогда не будет раскрыто».

«Что, возможно, и к лучшему».

«Это еще вопрос, господин барон! По моей инициативе официально распространили версию о несчастном случае. Это успокоило взбудораженное общественное мнение, и теперь инцидент забыт. Но мое расследование не было бесплодным».

«Что же вы выяснили?»

«Начну с главного: вы, господин барон, имеете самое непосредственное отношение к этому трагическому происшествию!»

«Как вы к этому пришли, господин Дагоберт? Можете это доказать?»

«Иначе я не стал бы делать подобное заявление. А как я пришел к этому выводу? Моя история очень коротка. В указанный день, в указанный час у вас было столкновение со студентом-медиком Эрихом Пухтой. В результате этой встречи молодой человек остался лежать на мостовой. Через несколько часов вы в сопровождении вашего отца отправились в кругосветное путешествие. Это путешествие было бегством и говорит против вас».

«Все это строится на предположении, что убийца – я. Но как вы докажете мою вину или хотя бы факт моего присутствия на месте преступления в роковой час?»

«Вы непременно были там. Иначе как бы рука молодого человека могла запутаться в цепочке золотого дамского лорнета?»

«Его нашли?!»

«Да. Как я и сказал, в руке погибшего. На лорнете были инициалы Э. П., поэтому полиция без колебаний приняла его за собственность Эриха Пухты. Но мы-то с вами знаем правду. Мы знаем, что вы купили этот лорнет двадцать второго декабря на Кольмаркте за семьсот восемьдесят крон, и что несколько недель спустя вы относили его туда же для починки пружины, и что накануне трагедии забрали его. И мы точно знаем, что инициалы выгравированы не в честь Эриха Пухты, а в честь Элси Пондичерри».

«Господин Дагоберт, вы начинаете меня пугать!»

«Я подошел к самому важному моменту, господин барон, к самому вескому доказательству вашей вины. Признаюсь честно, я так и не смог понять истинную причину смерти студента. Умышленное убийство казалось мне маловероятным, да и убийство по неосторожности тоже не укладывалось в картину. Я склонялся к версии странного несчастного случая, но затем вы сами предоставили доказательство своей вины».

«И какое же это доказательство?»

«Я говорю не о вашем бегстве, хотя и оно свидетельствует против вас. Даже при меньшей вине любой, кто дорожит своей репутацией, стремится избежать огласки и неприятных объяснений с властями. Но когда человек чести, благородных принципов после рокового происшествия посылает даме, которой отдал свое сердце и которую глубоко уважает, письмо, продиктованное совестью, с отказом на ней жениться, это говорит лишь об одном: он боится предложить ей руку, потому что эта рука запятнана кровью».

Пранк сидел, опустив голову, и молчал.

«Бесполезно пытаться что-то скрывать от вас, господин Дагоберт, – наконец сказал он. – Вы видите человека насквозь. Все было именно так. Хотя я и не мог поступить иначе, но в результате сделал себя на всю жизнь несчастным».

«Об этом, дорогой барон, мы поговорим позже. Сейчас давайте установим факты. В двух ключевых моментах моя логика меня подводит. Я ломал голову, но так и не смог найти мотив убийства и до сих пор не понимаю, как именно студент погиб».

«Здесь бессильна даже ваша гениальная дедукция. Расскажу вам все честно… Мой отец любит меня; он самый добрый, самый нежный отец на свете. Но в одном отношении у него была… теперь уже можно сказать „была“… черта, которая меня угнетала. Мне уже перевалило за тридцать, но в его глазах я все еще оставался мальчишкой, не способным к самостоятельным решениям. Время для него словно остановилось. Как и пятнадцать лет назад, я должен был беспрекословно подчиняться. Отец не ограничивал меня в средствах, но не признавал за мной права распоряжаться даже моим законным состоянием. Материальная сторона меня не волновала – управление находилось в надежных руках. Но настал момент, когда я принял решение по жизненно важному для себя вопросу… Вы понимаете, о чем я. Отец с этим не согласился. Я не хотел уступать – разразился конфликт, грозивший разрывом.

В ту роковую ночь мы были вместе на светском приеме. Уходя, я предложил отпустить экипаж и пройтись пешком. Я планировал последний, решающий разговор. Отец пошел со мной, но оставался непреклонным к моим доводам. Выйдя из себя, я оставил спор и бросился вперед. Отец же продолжал идти за мной медленным шагом, и вскоре между нами образовалась приличная дистанция.

Повернув на Зензенгассе, я увидел двух сильно пьяных мужчин. Несмотря на мое состояние, эта сцена меня позабавила. Один уговаривал другого идти домой. Второй, прислонившись к садовой стене, упрямо отказывался. Он заявил, что твердо решил остаться здесь и хорошенько отмутузить первого, кто ему повстречается. Его собутыльник махнул рукой и, пошатываясь, двинулся дальше, слезно жалуясь, что его оставил лучший друг.

Я тоже пошел своей дорогой, и только через несколько минут меня осенило: ближайшим «первым встречным» будет мой отец!

Я бросился назад, но было уже поздно. Отец лежал на земле, истекая кровью, а пьяный склонился над ним, продолжая наносить удары. Не раздумывая, я схватил негодяя, чтобы оттащить в сторону, поднял… применив один борцовский захват…»

«Боже мой, да это же ceinture à rebours![459] Наконец-то я понял! Вероятно, даже ceinture à rebours de derrière![460] Это действительно могло стать для Эриха Пухты роковым. Я отчетливо вижу ситуацию: когда вы подбежали, отец лежал на спине головой в вашу сторону, а нападавший навис над ним – его корпус был наклонен вперед почти горизонтально. Защищая отца, вы схватили противника за талию так, что его затылок прижался к вашему животу, и оторвали от земли. Это самый действенный из всех приемов. Против него нет защиты».

«Именно так, господин Дагоберт. Я не знал, что вы так разбираетесь во французской борьбе. Тогда, в страшном волнении, я, конечно, не думал о том, какой именно прием лучше применить. Я действовал по наитию – обхватил его туловище, приподнял и перевернул вверх ногами. Затем я намеревался уложить его на лопатки на мостовую, но тут…»