– Нет, Дагоберт, не сейчас! – взмолилась Виолет. – Как-нибудь в другой раз. Продолжайте, я умираю от любопытства!

– К сожалению, я вновь замечаю, что мои эстетическо-философские экскурсы вызывают неприятие. Заявляю, что я глубоко оскорблен. Но надеюсь, мне все же позволено будет сказать, что ее фигура была восхитительна, и я никогда не видел такого золотистого оттенка волос, а глаза, эти глаза…

– Дагоберт!

– Ну ладно, я уже закончил. Я осведомился о миссис Пондичерри, которую мне рекомендовали, если я захочу усовершенствоваться в английской разговорной речи. Мисс Элси объяснила мне со слезами на глазах, что ее мать больна, страдает сердечным недугом. Некоторые недавние волнения значительно ухудшили ее состояние, и потому мисс Элси временно взяла на себя проведение уроков. Конечно, она не столь опытна, как мать, но с разговорной практикой, полагает, справится.

Я был достаточно бесчувствен, чтобы не слишком огорчаться такой заменой. Мы договорились о ежедневных занятиях.

Наши «разговорные практики» проходили прекрасно, и я не торопился с расспросами, чтобы не испортить дело. Я стремился завоевать доверие девушки своей полной преданностью. Проявлять эту преданность было нетрудно, ибо мисс Элси мгновенно очаровала меня и вызвала самую теплую симпатию. Что поделать: мужчина есть мужчина! Больше всего меня впечатлял легкий оттенок грусти, будто окутывающий все ее существо. Эта трогательная печаль бросилась мне в глаза при первой же встрече, и я замечал ее при всех последующих. Мисс Элси никогда не жаловалась, не говорила о себе, но не требовалось быть великим психологом, чтобы понять: какое-то недавнее болезненное переживание набросило темную вуаль на эту юную душу.

Перед ней у меня было одно большое преимущество. Я направлял разговор так, как мне нужно, а она ни о чем не догадывалась. Так я смог узнать многое, чего она, возможно, никогда бы не открыла добровольно. Кроме того, я вскоре познакомился и с ее матерью. Больная дама проводила дни и ночи, сидя в кресле, поскольку лежать уже не могла. Я часто сидел с ней рядом и беседовал. Когда боль не мучила пожилую женщину слишком сильно, она была разговорчива и охотно рассказывала про себя и про дочь, за исключением, правда, одного момента, который меня особенно интересовал.

Ее муж владел в Англии крупной фирмой, занимавшейся экспортом, и жили они в полном достатке. Однако супруг умер как раз в то время, когда дела фирмы пошатнулись. После его смерти выяснилось, что семья полностью разорена. Оставаться в прежних кругах мать с дочерью уже не могли, а потому отправились на континент и стали зарабатывать преподаванием английского.

Случалось, что мисс Элси оставляла меня наедине с матерью, когда требовалось принять других учеников или заняться хозяйством. Этой возможностью я пользовался, как мог. Миссис Мейбл легко открывала сердце, когда речь заходила о дочери. От нее я узнал причину постоянной печали мисс Элси и резкого ухудшения ее собственного здоровья. Один молодой человек из хорошей семьи, казавшийся вполне достойным и порядочным, сделал Элси предложение. Элси тоже любила его и потому с радостью согласилась. Все было готово к свадьбе, как вдруг, словно гром среди ясного неба, пришло короткое, поспешное письмо, в котором он заявлял о невозможности жениться на ней.

«Совсем без объяснений?» – изумился я.

«Без внятных, разумных объяснений. Он лишь писал, что „ему не позволяет совесть“. С тех пор его больше не видели».

«Вы не помните, в какой день пришло это письмо?»

«Я никогда не забуду этот день. Это было двадцать третье февраля».

Двадцать третье февраля! Связь между событиями точно существовала, но я все еще не мог ее нащупать. Я решил предпринять серьезный шаг. Вскоре, во время очередного урока, я как бы невзначай сказал мисс Элси, что хочу показать ей одну милую вещицу, которую недавно приобрел. Она сразу заинтересовалась, увидев изящный футляр, и я продемонстрировал ей купленный лорнет. Бедняжка смертельно побледнела, глаза ее наполнились слезами. Мисс Элси порывисто схватила лорнет – ее взгляд искал инициалы, – потом разочарованно вернула его мне.

«У меня был похожий», – сказала она, едва сдерживая слезы.

«Вы его потеряли, мисс Элси?»

«Он пропал».

«Я причинил вам боль, мисс Элси?»

«Вы тут ни при чем, мистер Дагоберт».

Мне стало стыдно, но я продолжил: «Эта вещь была дорога вам?»

«Да, очень. Но теперь это уже неважно».

«То есть вам ее подарил человек, которого вы любили?»

«Да, мистер Дагоберт, человек, которого я любила. Но теперь все кончено».

У меня не хватило духу расспрашивать дальше.

Вскоре нас постигло тяжелое потрясение. Я пришел в обычное время. Элси встретила меня со слезами на глазах. Она была очень бледна, и эта бледность еще больше подчеркивалась траурным платьем, в которое она была одета. Этим утром ее мать не проснулась. Настрадавшаяся женщина тихо ушла во сне. Ее жизненные часы остановились, маятник замер. Элси изо всех сил старалась держаться, но в конце концов слезы взяли верх. Она опустилась на стул, закрыла лицо руками и зарыдала так горько… Господа, я не из тех, кого называют мягкосердечным человеком, но тут… я не мог иначе… я положил руку на ее голову и тихо плакал вместе с ней. Я уговаривал ее, пытался утешить, но в такие моменты все слова кажутся бессмысленными, да и помогают ли они? Я собрался с силами, понял, что дела сейчас важнее слов, и взял на себя все необходимые хлопоты. Как ни была убита горем мисс Элси, ей пришлось поехать со мной, чтобы купить траурные принадлежности. Затем я организовал похороны и заказал венок. Само погребение прошло достойно. Опираясь на мою руку, Элси шла по кладбищу к могиле, где должна была упокоиться самая дорогая для нее женщина. Когда все завершилось, я отвел ее обратно в опустевший дом. Я утешал ее как мог, особенно стараясь убедить, что при любых обстоятельствах у нее найдется в моем лице верный и надежный друг и защитник. Через несколько дней я смог завести разговор о мучившем меня вопросе: как она собирается жить дальше.

«Я не вижу другого выхода, мистер Дагоберт, – сказала она, – кроме как продолжать давать уроки».

«Не согласен, – возразил я. – Послушайте, мисс Элси. Я уже обдумал этот вопрос и нашел выход. Все зависит от вашего согласия. Одна дама из высшего общества по моей просьбе согласилась взять вас в свой дом в качестве компаньонки».

«Я? Компаньонка? В моем состоянии?!»

«Эта дама знает о вашем горе, и это лишь укрепило ее решение. Вы можете быть уверены в ее деликатности и такте. Повторяю, это один из первых домов в городе».

– Вы ужасный человек, Дагоберт! – вмешалась госпожа Виолет. – Я, конечно, с радостью согласилась и ни разу не пожалела об этом, но вы и словом не обмолвились, что я могу оказаться замешана в какое-то уголовное дело!

– Я не видел необходимости тревожить вас, сударыня. Я и тогда уже был уверен, что мисс Элси не убийца.

– Она ангел, и я буду счастлива навсегда оставить ее у себя, но вам все же следовало предупредить меня!

– В первую очередь мне следовало быть осторожным и сохранить этот момент в тайне.

– Не будем сейчас спорить. Продолжайте, пожалуйста, ваш рассказ!

– В те полгода, что мисс Элси провела у вас в доме, госпожа Виолет, постепенно обретая вновь краски жизни, мое расследование застопорилось. Однако я не терял из виду Пранков. Как я уже упоминал, его превосходительство держал счет в Центральном банке. Время от времени приходили распоряжения переводить суммы в Бомбей, Йокогаму, Сан-Франциско и другие точки земного шара. Я аккуратно фиксировал эти операции, что позволило мне проследить маршрут их кругосветного путешествия. Действительно, они объехали полсвета. Судя по всему, в Японии и Китае они совершили значительные покупки, поскольку суммы переводились немалые. Последний запрос пришел из Венеции, с указанием перевести деньги молодому барону. В это же время газеты сообщили, что его превосходительство вернулся из продолжительного путешествия и явился к месту службы. В Венеции я всегда бываю с удовольствием. Чтобы избавить банк от расходов, я вызвался лично доставить деньги господину барону, воспользовавшись ближайшим экспрессом. Согласно полученной телеграмме, он ожидал меня в назначенный час в палаццо Грасси[458], где снимал апартаменты. Я знал его в лицо и нашел мало изменившимся. Разве что он стал смуглее, серьезнее и, пожалуй, мрачнее, чем прежде. Он выглядел как настоящий богатырь: высокая атлетическая фигура, густые короткие волосы, аккуратно подстриженная каштановая борода. Сначала мы завершили финансовые дела, затем я перешел к цели своего визита, признавшись, что роль курьера стала для меня лишь предлогом для частного разговора.