– Вызывать у людей чувства?

– Ага.

– Воздействовать на них.

Я пожал плечами.

– Тебе хочется бессмертия, это можно понять. Еще раз, – сказал он и засучил рукава, обнажив бледные руки, редко видевшие солнце. – Инцест, худшее преступление, которое только может совершить человек. Джованни выбирает вечные муки. Ты должен знать, что на карту поставлено все. Так вот: если я и в этот раз тебе не поверю, то напишу во все театры страны, что ты дурачок с севера, которого ни в коем случае нельзя нанимать. Вечные муки.

– Ч-что?

– Монолог.

Он откатился на кресле, выглянул в окно. Я смотрел перед собой и пытался понять, шутит он или нет. Джонатан никогда не шутил. Я представил бездну после выпуска, и все свои возможности, и как люди, которые могли бы взять меня под крыло, помочь превратить увлечение в дело всей жизни, говорят, что я с самого начала был безнадежен. Отчаяние. Я сделал несколько глубоких вдохов, повернулся и обратил свои слова к Джонатану. В этот момент я чувствовал, что от его одобрения зависит моя судьба. Я схватился за голову, сознавая, что должен признаться сестре в своих чувствах – точно так же, как должен сделать актерство своей жизнью, потому что так распорядилась судьба, и хотя этот путь мог уничтожить меня, не пойти по нему означало зачахнуть и умереть.

К концу монолога я чувствовал себя так, будто спрыгнул с обрыва. У меня получилось, я что-то сделал. Я вскинул голову и увидел, как закрываются двустворчатые двери первой студии. Огляделся по сторонам, словно Джонатан все еще здесь, словно это какая-то шутка или кто-то случайно заглянул в студию, но я был один. Джонатан ушел.

– Да кто ж знает, что это может значить, – сказала Нина вечером, когда мы сидели в мансарде у нее дома. – Постарайся не вкладывать в это какой-то особый смысл.

Я посмотрел на нее, и мы расхохотались от нелепости ее идеи: не вкладывать особый смысл в такое невероятное событие, как неожиданное появление Джонатана. Когда Нина ушла спать, я еще долго лежал без сна, гадая, что его оттолкнуло: бессмысленный взмах руки или, может, грязная интонация. Часам к четырем я до того извелся от одиночества, что непонятно как очутился перед комнатой Нины. Мне хотелось почувствовать аромат ее шампуня и как пальцы ее ног, узловатые от детских занятий балетом, упираются мне в ребра. Уход Джонатана что-то во мне расшатал. Я уже потянулся открыть дверь, но опомнился. Нащупал половицу, которая издавала громкий скрип, наступил и затаил дыхание: проснулась или нет? Подойдет ли к двери, чтобы меня впустить? В комнате было тихо. Я вернулся наверх.

Наутро я чувствовал себя совершенно иначе и, хотя толком не выспался, взлетел на крыльцо Консерватории, перескакивая ступеньки, и пошел переодеваться к занятию по постановочному бою с Пацанами, а не у шкафчика, как обычно. В раздевалке Патрик сжал мне плечо в знак приветствия; Бен был занят тем, что смотрел, как Виктор подтягивается на трубе над душем. Все трое были в одних трусах; большинство из нас в результате занятий с Вардой подсушились, а вот Пацаны, казалось, еще больше раздались вширь. Я тоже разделся, чувствуя себя так, словно оказался среди статуй из Британского музея, которые вышли погулять.

Патрик рассказал нам про дом первокурсницы, с которой уехал с субботней вечеринки, с дорогущей стереосистемой и мини-баром с выдержанным односолодовым виски. Он постоянно с кем-то встречался, но никто не считал его бабником или плейбоем. Все его отношения никогда не длились дольше пары недель или месяцев, но каким-то удивительным образом всегда заканчивались на дружеской ноте, без сцен ревности, а бывшие общались с ним даже охотнее, чем когда еще не были бывшими.

– Поработаем сегодня в паре, братишка? – спросил меня Патрик по пути в студию.

Я пожал плечами, кивнул небрежно, притворившись, что вовсе не опешил от радости, а Бен и Виктор сделали вид, будто ничуть не расстроены перспективой довольствоваться друг другом.

Все уже собрались, и когда мы зашли, инструктор Рики прервал свою капоэйру в углу и вышел в центр зала.

– Разбирайте реквизит, – кивнул он на коллекцию мечей, сверкающих так, будто он своими руками начищал их в свободное от занятий время.

Рики мнил себя сенсеем вроде Стивена Сигала и для пущего сходства собирал волосы на затылке в жиденький хвостик. Мы встали на позиции – Нина шутливо надула губы, когда я прошел мимо нее и занял место напротив Патрика, – и начали отрабатывать хореографию. Рики прошелся вдоль шеренги, проверяя, не напряжены ли кисти, а потом сел за конгу в углу и начал отбивать ритм, постепенно ускоряясь, словно командовал рабами на галере. Мне приходилось считать про себя, а вот Патрик, похоже, мог фехтовать с закрытыми глазами. Когда он заговорил, мне пришлось приложить все усилия, чтобы не сбиться.

– Говорят, Дорси вчера смотрел, как ты репетируешь?

– Что?

Я парировал удар, завершая связку. Барабан затих; мы поменялись местами.

– Джеймс, тот, который гей, – Джеймс у нас в группе был один, – говорит, что видел, как он вчера выходил из первой студии, когда там был ты. Что, попросил его помочь?

– Нет, – сказал я быстро, выдав себя с головой.

Снова застучал барабан.

– Выше темп! Вы на войне! – завопил Рики так, будто мы сражались при Азенкуре.

Я заметил, как Нина и Джеймс саркастично переглянулись, и ощутил укол ревности: веселится там без меня. Патрик сделал выпад, хотя была моя очередь.

– Тут нечего стыдиться, братишка, – сказал он.

Это была неправда. Попросить у педагога индивидуальной помощи считалось страшным предательством и нарушало гармонию внутри группы.

– Он сам зашел, честно. И сразу вышел, даже не дослушал.

– Не дослушал, ничего себе! Как он мог!

Я невольно вложил в удар больше силы. Патрик ответил тем же, в его глазах мелькнул вызов. Остальные почувствовали, что между нами что-то происходит. Рики отвлекся от барабана.

– Вернулись на позиции, и с самого начала, – скомандовал он, когда мы закончили связку; остальные опустили мечи и наблюдали за нами.

Я отскочил в дальний конец зала почти вслепую из-за пота, заливающего глаза. А проморгавшись, заметил за остекленной дверью тень – высокий сутулый силуэт. Джонатан.

Патрик шагнул мне навстречу из другого угла, и я, перехватив меч поудобнее, бросился вперед. Он почувствовал силу, которую я вкладывал в каждый удар, и посмотрел на меня с уважением – так, как прежде не смотрел.

Во мне что-то взорвалось. Я заблокировал очередной выпад рукой, приняв весь удар на запястье, и рубанул его между шеей и плечом – раз, другой, третий, – пока Бен не выкрутил меч у меня из руки. Виктор оттащил меня от Патрика, я бросил взгляд в сторону двери. Джонатана там не было.

Рики, всполошившись, потребовал, чтобы мы пожали друг другу руки, но вместо этого Патрик крепко обнял меня и сказал, что «было зашибись». Учитывая разницу в весе, моя рука пострадала куда больше его плеча, но я чувствовал себя потрясающе, каждый нерв в моем теле был обнажен, словно я побывал в самом сердце урагана.

После занятия Нина потащила меня курить.

– Что это было, Адам? – спросила она.

– Я не знаю. Какая-то красная пелена перед глазами встала.

– У тебя не бывает красной пелены.

Она забрала у меня сигарету, затянулась. Я не мог признаться, что пытался впечатлить Джонатана, я ведь даже не знал наверняка, был он там или нет, но не мог и сказать, что бросился на Патрика, взбешенный его барским снисхождением – вроде как к мужлану, которому удалось удивить барона. Мне хотелось рассказать, какую силу я ощутил, увидев, что весь курс застыл в шоке, а то и в испуге, когда я бросился на Патрика. Но я только пожал плечами и забрал у Нины свою сигарету.

– Будь собой, Адам, – сказала Нина и взъерошила мне волосы. – Не пытайся стать тем, кого они, по-твоему, хотят видеть.

Случившееся никто не обсуждал. Консерватория задумывалась как песочница, безопасная среда для исследования своих возможностей и границ. Когда изо дня в день у тебя на глазах то целуются, то полчаса имитируют удушение подушкой, выходки вроде моей уже не производят такого эффекта. Но в последующие недели члены двадцать восьмой группы начали обращать на меня больше внимания и заметно оживлялись, когда на упражнениях очередь доходила до меня. Пацаны приблизили меня к себе. Патрик душил меня в медвежьих объятиях, когда встречал в коридоре, и лупил по спине, как любимого младшего брата. Тектонические плиты сдвинулись. У каждого фаворита было что-то, что выделяло его среди других в глазах педагогов, а значит, и всей индустрии. У Патрика это была внешность, у Ванессы – острый ум, а я впервые в жизни вдруг осознал, что у меня, возможно, тоже кое-что есть: бесстрашие человека, которому нечего терять.