Об отеле «Тереза» они вспоминали редко, с тех пор минуло два года. Фредди по-прежнему пробавлялся мелкими кражами, но с техники перешел на ювелирку — ожерелья, браслеты. После того раза он Карни в дела не вмешивал и, насколько тому было известно, ни с какими подельниками больше не работал. До прошлой зимы Фредди был на подхвате у Чета Блэкли, обслуживал симпатичный маршрут на Амстердам в районе Сто тридцатых, с двумя старыми жилыми домами и потоком студентов колледжа. Но Чета Блэкли взяли в Новый год у Клуба ветеранов, тем и кончилась эта многообещающая, однако недолгая затея. Карни не знал, чем с тех пор промышляет Фредди. Чтобы встретиться с ним сегодня, Карни пришлось, перебрав все прочие известные способы, оставить с пяток сообщений в «Ночных птицах».

— Ты о себе не забываешь? — спросил Карни.

— Это я должен тебя спросить, ты же работаешь с Чинком. — Фредди смекнул, зачем пришел Карни, и поджал губы. — Ты говорил с моей мамой.

Карни признался, что поэтому и позвал его сюда. Тетя Милли не видела сына три месяца. Обычно он все-таки заходил чаще, хотя бы поесть.

Дверь подъезда в доме напротив открылась. Две девчонки в ярких блузках в полоску спустились вприпрыжку с крыльца и направились на север.

— Куда ты смотришь? — спросил Фредди.

Карни покачал головой — никуда.

— Я сказал тете Милли, что давно тебя не видел. — Если Фредди и удивлялся, почему они встретились здесь, в «Большом яблоке», а не в одном из обычных их заведений, то ничего не сказал. — Где ты сейчас живешь?

— Я ночую у моего друга Лайнуса. На Мэдисон.

— Кто это?

— Один чувак, мы с ним познакомились в Виллидже.

Фредди рассказывал о случившемся, будто бы о гоп-стопе. Дело было в квартире богатой белой цыпочки после презентации в кофейне на Макдугал-стрит. «Не то „Волшебные бобы“, не то „Волосатое Толедо“, не то еще как». Фредди был там единственным негром, и по разговорам («Каково это, расти цветным?» «Мой папа работал над делом парней из Скоттсборо, которых ложно обвинили в изнасиловании двух белых женщин») решил, что его позвали развлекать гостей, показывать настоящие гарлемские штучки-дрючки. Какой вечер в Нью-Йорке обходится без театра?

— С тем же успехом я мог вытащить член, — сказал Фредди, но от выкуренного косячка на него напала охота дурачиться. В том месяце в Виллидж толкали славную дурь. Фредди спросил собравшихся, слышали ли они про фокус с тремя картами. Белая цыпочка принесла чемодан, достала колоду карт, зажгла свечечки. У всех белых цыпочек есть такие свечечки. Вообще-то Фредди толком и не умел показывать этот фокус — «ты же знаешь, карты так мельтешат, что у меня кружится голова», — но очень уж разошелся. Он понес какой-то бред, который слышал на Сто двадцать пятой, и еле сдерживался, чтобы не расхохотаться над изумлением гостей.

Потом к нему подключился Лайнус. В этом фокусе нужен напарник, чтобы окучивать простаков, ну и этот лохматый белый парняга ему подыграл, швырнул на чемодан несколько долларов. Он понимал, что происходит — и роль Фредди, и всех прочих, — и прикрывал его промахи. Не так-то просто из раза в раз выбирать не ту карту, но Лайнус старался. Потом, когда стало ясно, что потрахаться не обломится — хоть показывай фокусы, хоть нет, — Фредди с Лайнусом вышли на улицу, Лайнус достал косяк, и они с Фредди гуляли до рассвета, болтали, смеялись. Фредди даже вернул ему деньги, вот до чего они подружились.

Лайнуса только что выпустили из психушки, где лечили «от дурных наклонностей», сказал Фредди. Родители Лайнуса были богатые и терпеливые, после электрошока он вроде как исправился, но, конечно, больше прикидывался. Проще притворяться нормальным и обналичивать чеки. «Электрошок? Привязывают тебя и десять раз бьют током, пока искры из глаз не посыплются».

— Ох уж эти белые. — Карни пожал плечами.

— Белые мучают белых — вот тебе и равные возможности.

Лайнус, похоже, и правда псих, но вообще в этом весь Фредди: вечно выкинет глупость, пусть и совсем безобидную.

Карни вернулся к тому, с чего начал:

— Тетя Милли сказала, ты последнее время общаешься с Бизом Диксоном.

Мать Биза Диксона, Элис, ходила в одну церковь с тетей Милли. Они помогали друг другу присматривать за детьми, когда те были маленькими, и продолжали делать это сейчас, когда дети выросли и стали мошенниками. То, чем Биз занимался сейчас, старшее поколение уклончиво называло «связался с плохой компанией». Все равно что окрестить Биза «мелким банчилой». Он уже отмотал два срока за наркоту и каждый раз с новым рвением возвращался на улицы, стремясь к признанию в преступном мире так же, как музыканты добиваются выступлений в Карнеги-холле: практика, практика и еще раз практика. По рассказам Фредди Карни знал, что Биз предпочитает торговать у южной границы Гарлема, возле метро, для удобства белых клиентов. Пять минут — и они уже на платформе, дожидаются поезда в Нижний Манхэттен. Эти пять минут кажутся пятью часами, если в кармане твоем героин.

Разумеется, и своим, с района, Биз тоже продавал. Тем, с кем вместе рос, тем, кому надо принять дозу. Многие воры, заглядывавшие в мебельный Карни, после этого шли прямиком к Бизу.

Карни гадал, почему Фредди так выглядит — то ли ему живется слишком уж хорошо, то ли слишком уж плохо.

— Биз тут, — ответил Фредди. — Он всегда тут. И что?

— Он раздолбай, — пояснил Карни, — рано или поздно его опять загребут. Он торгует этим делом на детской площадке. — Последняя фраза прозвучала как реплика какого-нибудь «добропорядочного гражданина», но Карни не удержался.

— Ты слишком много читаешь газеты, — сказал Фредди. — Он пытается заработать свой бакс-другой. Он не темнит. Не надевает костюм, как ты. Пиджак с галстуком каждый день, жена-красавица, дети, а сам темнит. Он тоже крутится, как и ты.

— Ты работаешь на него?

— Что?

— Ты работаешь на него?

— А почему ты спрашиваешь?

— Так работаешь или нет?

— Порой мы едим у Китайца, болтаем о том о сем. Или идем куда-нибудь выпить — что с того? Ты же знаешь, мы с ним всегда корешились. — Фредди уставился на улицу, потом вновь повернулся к Карни и заметил его досаду. — Разумеется, я торгую его товаром, — добавил Фредди. — В церквях, на детских площадках, везде. Как увижу младенца, так сразу сую ему в морду герыч. А монашек отстреливаю нафиг. Они задирают юбки и верещат: «Иисусе!»

Официантка за стойкой отхаркнула мокроту, и повариха сказала: «Ничего себе».

— Додумался же спросить, — добавил Фредди.

Карни впился пристальным взглядом в его лицо. Может, Фредди и врет, но может, и нет. Кто знает. Если постараться, можно изменить интонацию и выражение лица, с какими обычно врешь.

— Ты занимаешься черт-те чем, что мне еще оставалось? — ответил Карни.

— Додумался же спросить, — не унимался Фредди. — Хватило наглости. Это тебе надо смотреть в оба. Я, может, барыжу чуток, но я, в отличие от тебя, не вешаю огромную вывеску на Сто двадцать пятой: «Вот он я, приходите и забирайте меня».

За окном замаячил призрак, стукнул в стекло — долговязый белый чувак с сальными светлыми патлами, в джинсовой жилетке и брюках. Чувак помахал им и ухмыльнулся. Зубы у него были белые, великолепные.

Фредди жестом велел ему ждать снаружи.

— Это Лайнус. Мне пора.

— Вот это Лайнус?

Дай ему бонги — и будет вылитый битник из журнала «Лайф».

— Так он выглядит, — сказал Фредди. — Все мы как-то выглядим. — Скрипнул линолеум: Фредди отодвинул стул. В дверях остановился и произнес: — Теперь ты можешь сказать моей маме, что видел меня. — Фредди с Лайнусом хлопнули друг друга по руке, и оба вразвалку направились прочь по улице.

Официантка глазела на Карни. Заметила, что он тоже на нее смотрит, приподняла бровь и устало продолжила класть салфетки в подставку.

Пути братьев разошлись. Их матери были родными сестрами, так что в чем-то Фредди и Карни походили друг на друга, но в остальном они были разные. Как ряд домов напротив — люди и годы тянули их прочь от изначальных планов. Город сжимал в тисках и направлял каждого своей дорогой. Может, и получалось самому выбрать направление, а может, и нет.