Карни представил, что скрывается за фасадами; он кое-что искал. В каких-то домах по-прежнему жила одна семья, другие поделили на квартиры, и комнаты их различались и мебелью, и оттенком стен, и тем, что на стенах, и своим назначением. Жизнь,

протекающая внутри, оставляла в них невидимые приметы, подобные призракам, обитавшим там много лет. В этой комнате на кровати под балдахином возле окна, на бугорчатом ее матрасе появился на свет старший сын; в той гостиной старый холостяк сделал предложение невесте по переписке; а этот третий этаж служил декорацией попеременно то давно назревавшему разводу, то замыслу самоубийства, то попытке самоубийства. Образы более будничных событий тоже не разглядеть: сытные завтраки, полночные доверительные разговоры, рождение грез и решений. Карни представлял себя внутри, поскольку искал приметы своей причастности. Что там возле окна — вольтеровское кресло «Арджент» или шкаф «Хейвуд-Уэйкфилд», доказательство заключенной им сделки? Слоняясь по беспощадному городу, Карни забавлял себя новой игрой: «Есть ли там проданный мною товар?»

Он бился над уравнением: Х предметов, проданных Х покупателям за Х лет. Торговля его окрепла, и пару раз в день он, вероятнее всего, проходил мимо дома кого-то из своих клиентов. Может, не в этом квартале, так в следующем, за светофором. Должны же товары из его магазина куда-то деваться, не приковывают же покупатели эти милые диванчики с буковыми подлокотниками цепями к наковальням и не бросают их в реку Гудзон. И однажды, учитывая, сколько в Гарлеме его клиентов, предметы из его магазина будут в каждом жилом доме. Карни конечно же не узнает, когда достигнет этой отметки, но, может, однажды во время прогулки по городу его охватит удовлетворение, шевельнется что-то в душе.

Однажды.

Закусочная «Большое яблоко» находилась на Конвент неподалеку от Сто сорок первой улицы, в середине квартала. Карни занял столик возле окна. Он ждал Фредди. Кузен запаздывал, появится или нет — шансы пятьдесят на пятьдесят. По крайней мере, Карни не зря прогулялся.

Закусочная была убогая, в трещины в полу въелась сажа, окна мутные. Воняло паленым волосом, но это были не волосы, а еда, которую здесь готовили. Может, утром и в обед здесь царит оживление, но в три часа в закусочной не было ни души. Пьяненькая официантка пошатывалась и бормотала. И если не вздыхала в ответ на вежливые просьбы Карни, то стряхивала пепел с сигареты в пепельницу на стойке да отгоняла мух. Они в этот час так и вились, жаль, дохода не приносили.

Карни взял две газеты со стола, стоящего позади него. Он старался просматривать рекламу мебельных магазинов — узнавать, какие скидки его конкуренты предлагают на этой неделе. «Фишер» — тот, что на Кони-Айленде, — распродавал мебель для патио. Стоит взять на заметку: компания переключилась на производство садовой мебели, и дела шли хорошо. Карни не продавал продукцию «Фишера», но все же полезно следить за крупными игроками. Реклама «Олл-Америкэн» на добрую четверть страницы — недешевая — объявляла о распродаже товаров марки «Арджент». Диван у них стоил на десять баксов дешевле, чем у Карни, такое бывало нечасто. Правда, «Олл-Америкэн» располагался на Лексингтон, его клиенты туда не поедут. Тащиться с севера на юг, чтобы потом белый продавец тебя игнорировал или обращался с тобой как с ничтожеством? Лучше уж к Карни. Он все больше времени проводил вне магазина, оставлял Рыжего на хозяйстве, но Рыжий парень смышленый. Тем более что он обручился, скоро должен жениться и не прочь заработать денег. А Мэри быстро доказала Карни, что ему давным-давно следовало нанять секретаршу.

На первой странице «Таймс» была пара колонок мэра Вагнера, в которых он извещал о том, что баллотируется на третий срок и положит Таммани-холл на обе лопатки. Все эти интриги в городской администрации не укладывались у Карни в голове. Это как идти за покупками в магазин для белых: там совершенно другие правила. В Гарлеме фамилия кандидата от лидирующей партии значилась в бюллетене, и всё. К Вагнеру Карни не относился никак. Любит ли мэр чернокожих? По крайней мере, не донимает, и это главное. Недавние меры по борьбе с наркотиками направлены на спасение белых, но выиграют от них и обычные люди, которые боятся ходить по улицам своего района и тревожатся за детей, стоит тем спуститься с крыльца. Даже если тебе помогли нехотя, это все равно помощь.

Карни доел сэндвич с сыром и ветчиной, когда наконец появился Фредди.

— Почему ты не на работе? — спросил Фредди.

— Поздний обед. Может, тоже что-то закажешь?

Фредди покачал головой. Он опять похудел, ремень был затянут туго. Карни привык к тому, что у кузена периодически пропадает аппетит. Новостью было безразличие Фредди к своему внешнему виду. Мятая серая рубашка поло явно с чужого плеча, да и дотащиться до парикмахерской Фредди не помешало б. Такое чувство, будто он только что проснулся.

Фредди заметил, что Карни нахмурился, и сказал:

— Элизабет предупреждала, что ты не в настроении.

— Что?

— Я столкнулся с ней на улице. Она сказала, у тебя скверное настроение.

— Если каждый день вкалываешь, порой бывает плохое настроение.

Интересно, что на уме у Элизабет — его настроение или его новый рабочий график.

— Мне-то откуда знать, — ответил Фредди, и они рассмеялись.

Подошла официантка, что-то пробормотала. Фредди ей подмигнул, подцепил с тарелки Карни хлебную корочку и слопал. Когда официантка ушла, Фредди спросил:

— Что в городе слышно?

На его жаргоне это означало «расскажи мне сплетни». Про их общих знакомцев-мошенников Карни сообщил Фредди, что Лестер и Птичка попались и сейчас прохлаждаются в тюрьме Райкерс. Лестер с самого детства делал глупости из-за девиц. Но на этот раз влип не из-за того, что за кем-то бегал, — на барбекю в честь Дня поминовения павших во всех войнах в Грейвсенде он пырнул ножом сестрицу своей подружки за то, что та потешалась над его штанами.

— Ее увезли на скорой, а они продолжили есть курицу.

Птичка же сорвался с пожарной лестницы, вылезая из квартиры на третьем этаже, добавил Карни. Полиция нашла его без сознания на тротуаре, из кармана его торчал чужой кошелек.

— Зиппо забрали за то, что он выписывал фиктивные чеки, — сказал Фредди. — Арестовали дома у его мамы.

Братья поморщились и застонали.

— Лучше бы он и дальше занимался кино, — заметил Карни.

До того как для Зиппо настали трудные времена и он связался с чеками, Зиппо делал будуарные фотографии, «чувственные портреты», как он называл их, и подрабатывал тем, что продавал порнофильмы всем, кого интересует продукция такого рода. Весной прошлого года он взял на работу некую юную леди, желавшую подзаработать, а ее мужчина, пронюхав об этом, устроил скандал. Разбил Зиппо оборудование и лицо. С тех пор минуло три месяца, Зиппо так и не оправился от урона.

— Ну а твои дела как? — поинтересовался Фредди.

Он не был у брата со времен ремонта, в ходе которого в стене кабинета Карни проделали дверь на улицу. Так Карни мог, минуя торговый зал, попасть прямо на Морнингсайд между Сто двадцать пятой и Сто двадцать шестой. И принимать посетителей после шести вечера, отослав Рыжего и Мэри домой.

— Они уверены, что я хороший начальник, поскольку не позволяю им задерживаться на работе, — сказал Карни, и братья опять рассмеялись, точно над общей шуткой в прежние времена, например, над фразочкой Джеймса Кэгни из «Белой горячки» — «Я на вершине мира!», — если кому-то случалось отколоть вопиющую глупость.

Карни сомневался, стоит ли упоминать об этом, но все равно сказал: Чинк Монтегю из-за чего-то разругался с Лу Парксом, давним своим барыгой, и теперь отправляет клиентов к Карни. Разумеется, за долю.

— Так что теперь Чинк получает от меня не только еженедельный конверт, но и процент за наводку, — пояснил Карни. — Хуже дяди Сэма.

Времена изменились. Раньше-то это Фредди обстряпывал дела.

— Молодец, — сказал он, — если бы этот ниггер только знал.