Сьютейн посмотрел на часы.

– Если вы не против, я хотел бы поехать в театр, – сказал он. – В день похорон я решил не выступать. Думаю, от меня ждали такого жеста. Теперь есть возможность узнать, что с моей ролью сотворит Конрад. Колесо ему, конечно, крутить не будут: не хочу, чтобы он опозорился или сломал ногу.

Последнего своего замечания, говорившего о вполне понятной человеческой слабости, Сьютейн устыдился и рассмеялся. Его умные несчастные глаза смотрели виновато. Кэмпион вдруг испытал к нему теплое чувство, но тут же решил, что это дьявольски нечестно, и рассердился.

Оба мужчины отправились в театр, и неприятный момент отодвинулся минут на двадцать. Когда они вошли в ложу, Конрад как раз танцевал. Вместе с Туфелькой он исполнял номер первого акта «На это есть я». Публика в общем была довольна и настроена доброжелательно, но разочарована отсутствием Сьютейна, и потому атмосфера в огромном зале царила прохладная, без подъема.

Кэмпион наблюдал за танцем с интересом. Техника у Конрада была на высоте, выглядел он весьма неплохо, но не чувствовалось в его движениях пылкости. Не выплескивалось за рампу обаяние, которое может увлечь молчаливо смотрящую толпу и заставить ее сопереживать. Не было упоения. Отсутствовала неодолимая притягательность. Магия ушла. Свеча в волшебном фонаре погасла.

Туфелька горела, как всегда, ярко, но партнер не усиливал, не раздувал ее маленький огонек. Он, скорее, забирал его частицу, подчеркивая тем самым его слабость.

Сосед Кэмпиона вздохнул. Вздох получился выразительным: смесь разочарования с облегчением.

– Не то, – обронил он. – Я так и знал. Да он и сам понимает, бедолага.

Опустился занавес, и слова Сьютейна заглушил бешеный рев публики. Шел он не из партера или амфитеатра – здесь хлопали охотно, но без энтузиазма, а с галерки, где по крайней мере в некотором количестве толклась исступленно ликующая публика. Шумели они невероятно и очень долго. Туфелька и Конрад выходили кланяться дважды. Конрад держался скромно, удивленно и благодарно улыбаясь, – искренне и застенчиво. За это партер ему еще похлопал.

Сьютейн смотрел на темную галерку, и на лицо ему упал луч света со сцены. Он был обеспокоен, но не сердился.

– Опять чертовы клакеры. До чего глупо с его стороны. Ему ведь это не по карману.

Занавес поднялся. На сцене появились хористки в сапожках и на роликах – они сопровождали выступление Розамунды Брим и Денниса Фуллера в пародии на известный номер «Фокус с бараньей ножкой» по мемуарам дяди Уильяма.

Во время эпизода с подвязкой – зрители веселились не над самой шуткой, а над тем, что старшее поколение, видимо, считало ее смешной, – Сьютейн коснулся локтя Кэмпиона и повел его за кулисы.

В коридоре некоторые встречные удивленно им кивали, но никто великого человека не остановил, и, зайдя в гримерку, Сьютейн пребывал все в том же настроении.

– Знаете, – сказал он, оглядываясь в поисках сигарет, чтобы предложить их гостю, – я должен объясниться.

– Нет, – возразил Кэмпион с твердостью, удивившей его самого. – Нет, не нужно. Я боялся, что вы захотите, но, право же, не стоит. – И он резко умолк.

Собеседник уставился на него.

Общаясь со Сьютейном как с обычным человеком, Кэмпион почти забыл о его сценическом «я», но сейчас поневоле вспомнил. Здесь, в театре, Сьютейн опять стал собой – очаровательным и необыкновенным. Он снова казался колоссальным, и все его черты – преувеличенными, а его дух, мощный и неугомонный, – подобным плотно упакованной взрывчатке.

– Дорогой мой, – усмехнулся он, – вам придется меня выслушать.

Сьютейн смахнул с гримировочного столика какие-то вещицы и уселся. Одну ногу он поставил на стул, а длинные, выразительные, ничем не занятые руки помогали ему говорить.

– Сказав, что познакомился с Хлоей, только когда она пришла в шоу, я солгал, – резко произнес он.

Кэмпиону пришло в голову, что сценические навыки Сьютейна сейчас весьма кстати.

– Я солгал доктору. Я солгал под присягой на коронерском дознании. Лет шестнадцать или семнадцать назад я знал ее очень хорошо.

– Ну да. – Изображать удивление у Кэмпиона не было сил.

Его безразличие, казалось, задело собеседника, причем, что забавно, в профессиональном плане, и Сьютейн поспешил продолжить, так же отрывисто, тоном резким и бесстрастным.

– Вы, конечно, уже и сами поняли. Слышали, как та несчастная со мной разговаривала после похорон. Конрад ее откуда-то выкопал, тешит свои жуткие комплексы. Она стала ужасной. Просто кошмарной! Я мурашками покрылся. Не видел ее лет пятнадцать. Раньше это была прелестная маленькая особа, полная энергии, практичная, умеющая о себе позаботиться. А теперь – вы видели? Словно разлагающийся труп. С Хлоей мы познакомились в Париже в двадцатом или двадцать первом – не помню точно.

Кэмпион встрепенулся и с большим усилием преодолел чары своего слишком уж волевого собеседника.

– Все это не важно, – сказал он, глядя ему в глаза. – Я не хочу знать. Мне неинтересно.

Сьютейн замер. Он был расстроен и уязвлен. Его детское изумление буквально очаровывало.

– Я жил с ней! – вдруг выпалил он. – Мы жили вместе два года. Я был ее партнером в водевиле. Мы гастролировали в Канаде и Штатах.

Кэмпион выдохнул. В его светлых глазах за большими очками появилось выражение настороженности. Произошло не то, чего он ожидал. Случилось чудо: Сьютейн не делал признания. Сьютейн и не думал ему доверяться. На сыщика накатила волна облегчения. Этот человек не считает его своим другом.

– Да? – мягко переспросил он.

Сьютейн успокоился.

– Я знал, что вы выслушаете, я хотел вам рассказать. В конце концов мы расстались. Сами знаете, как это случается. Хлоя была уже не той яркой звездой, при которой я мог болтаться на втором плане. Мне надоело быть в числе «и других» на афишах. Мы разбежались. Она отправилась в восточные штаты одна, а я вернулся и сделал карьеру. После ее возвращения мы не встречались. Я видел на афишах ее имя, а она, конечно, видела мое. Хлоя выступала в водевилях, а я – в ревю, и мы никогда не сталкивались. В моей помощи она не нуждалась, – даже если я и смог бы помочь. У нее был свой способ делать карьеру. До меня доходили слухи о ее романах. Они у нее и раньше случались.

Завладев вниманием слушателя и увлекшись своим рассказом, Сьютейн, казалось, говорил не без удовольствия и выжидающе поглядывал на собеседника. Восседая на столе, он чем-то напоминал худенькую симпатичную обезьянку с печальными и умными глазками, словно во всем разочарованную.

– Четыре недели назад Хлоя явилась ко мне и пожелала устроиться на работу, – медленно продолжал Сьютейн. – Вы сами видели, какая она. Тщеславная, да еще лелеявшая свое тщеславие. Всю жизнь устраивалась благодаря внешности, а теперь начала понимать, что утратила былые чары. Это просто ужасно, Кэмпион. Все так быстро проходит! Сегодня есть, а завтра уже нет. А эти несчастные существа никак не поймут. Когда Хлоя пришла ко мне, она в первую очередь нуждалась в ободрении. Она готова была винить новые времена, новые нравы, новую публику… – во всем искала причину, только не в очевидной правде. Меня она выбрала, потому что когда-то я ее любил, ну и еще – я мог взять ее на работу.

– А вы почему ее взяли?

Сьютейн смотрел на свои туфли.

– Сам не знаю, – ответил он, по всей видимости искренне.

Возникла пауза, но чуть погодя он продолжил, и с такой горячностью, что даже голос у него стал более молодым и звучным.

– Я сказал ей, что у меня счастливый брак, и, думаю, Хлоя поняла: любые попытки со мной заигрывать обречены на провал. Она вела себя вполне разумно. Тогда я не понял, насколько плохи ее дела, думал, у нее просто денежные затруднения. В общем, я ее взял. К тому же и повод был – добавить новый номер в честь трехсотого представления, сборы нам позволяли. Она за это прямо ухватилась, а я почти сразу пожалел о своем решении. Вспомнил то, про что уже давно забыл, – ее напористость, манеру придираться и невероятное самомнение.