Сьютейн вдруг остановился и смущенно посмотрел на Кэмпиона.

– Когда вы все время в напряжении, – продолжил он, – дополнительная нервотрепка может свести с ума. И потом, Хлоя была ужасно банальна. И вообще стала невыносима. Например, я не хотел, чтобы она приезжала в Белые Стены, и так ей и сказал. И все же она приехала. Получается, ты зависишь от милости подобной женщины. И сделать с ней ничего нельзя, разве что пристукнуть. Когда Хлоя погибла, я решил рискнуть и промолчать о нашей давней связи. В Англии мы никогда вместе не появлялись, и, я думаю, никто про нас не знал, за исключением немногих старых знакомых, которые давно исчезли из виду, вроде Евы. Если бы проводилось серьезное расследование смерти, пришлось бы признаться. А так – совершенно ни к чему. В те дни у меня был другой сценический псевдоним – Ла Верн или вроде того, что-то дурацкое. И про свое турне я прессе никогда не сообщал, поскольку не слишком им гордился. А Хлоя не такой уж была знаменитостью, чтобы все знали о ее частной жизни. – Сьютейн развел руками – больше, мол, сказать нечего – и с ожиданием посмотрел на Кэмпиона.

– А почему вам так не хотелось, чтобы она приехала в Белые Стены? – нерешительно спросил Кэмпион, по-прежнему собой недовольный.

Сьютейн вдруг смутился. Он опять перевел взгляд на свои ноги и шевелил внутри туфель пальцами.

– Линда считает меня самым замечательным и прекрасным человеком на свете, – просто сказал он. – Я боялся, что Хлоя пустится перед ней в дурацкие откровения. Она это запросто могла. Был у нее такой заскок. Но к счастью, Линды она побаивалась.

Поскольку Кэмпион молчал и лицо его ничего не выражало, Сьютейн поспешно добавил:

– Линда вовсе не наивная глупышка, не нужно так думать. Я больше за себя переживал. Господи! Вот вы – хотели бы знакомить свою бывшую возлюбленную с теперешней?

Кэмпион собрался с силами, встал и заговорил совершенно непринужденно:

– Послушайте, Сьютейн, я понимаю. Все вполне ясно, и все уже позади. Я, конечно, не злоупотреблю вашим доверием. На мой взгляд, вы страшно рисковали, отрицая свое прошлое знакомство с Хлоей, но теперь это не имеет значения. Я работу закончил. Другой вашей проблемой занимается Блест, и он через день-два ее решит. Совершенно случайно мне удалось дать ему ниточку, но моей заслуги тут нет. Он отыщет доказательства, и дело решится раз и навсегда. Это занятие для профессионала, и Блест справляется очень хорошо. – Кэмпион улыбнулся. – А мне, наверное, пора.

Сьютейн не ответил. Свое выступление он закончил и, выйдя из роли, опять помрачнел, обмяк и походил на брошенную марионетку.

Кэмпион взял шляпу, и тогда танцор поднял на него глаза. Он не улыбался.

– Приятель, вы не понимаете, – начал он. – Я – важная персона, настолько, черт побери, важная, что мне и самому об этом страшно думать. От меня зависят триста сотрудников театра. С Конрадом в главной роли шоу и недели не продержится. Ни одна звезда в Лондоне шоу не потянет. Оно полностью на мне. Потом Белые Стены. Садовники, служанки, Линда, Сара, Ив, Носок, Пойзер, Финни, няня… – все они зависят от моей работы. От моих ног. Каждый раз, когда я смотрю на свои ноги, мне становится нехорошо от всяких там страхов. Всякий раз, когда я смотрю на наш огромный театр, покрываюсь от ужаса мурашками. При мысли о Белых Стенах у меня сердце переворачивается. Я боюсь. Все эти люди напрямую или косвенно кормятся благодаря мне, а я лишь обычный парень, у которого – да поможет ему Господь – нет ничего, кроме ног и репутации. Со мной, Кэмпион, ничего не должно случиться, у меня нет спасательного круга. У бизнесмена есть его компания, а у меня нет ничего. Я все делаю один. Теперь вы поняли? – В этой тираде не было ничего искусственного, в ней звучала обнаженная и мучительная правда. – Денег у меня нет. То, что я зарабатываю, приходится до последнего пенни вкладывать в постановку. А зарабатываю я сказочно. Мечусь словно заведенный, бьюсь как рыба об лед. Переедь меня автобус – я бы не переживал: все сразу бы кончилось. Я не увидел бы аварии. Но если меня доведут до срыва, если я утрачу самообладание… Говорю вам – я в ужасе! Меня попросту запугали.

Сьютейн встал со столика и торжественно исполнил несколько па. Худое тело танцора в темном костюме – он так и не переоделся после похорон – трепетало. Его движения наполняло чувство, наполняла страсть – непостижимая и неподдельная. Зрелище было увлекательным, интересным и доставляло эстетическое наслаждение.

– Вот и все, – сказал Сьютейн, морща длинное лицо. – Только это у меня и есть, и зависит оно от состояния души, которую сейчас кто-то терзает. А ведь лишь на ней держится вся громада. Слон, балансирующий на проволоке. И если в ваших силах хоть чем-то мне помочь, вы должны это сделать. Понимаете? Вам следует быть на моей стороне.

Ответить на такое совершенно неожиданное воззвание Кэмпион не сумел. Он держал шляпу в руке, но не уходил.

Немного погодя они отправились в гримерку Конрада, где какой-то анемичного вида юноша помогал дублеру облачиться в белый фрак. Конрад был в восторге от себя. Лицо его, покрытое гримом, казалось слишком красивым.

– Привет, Джимми! – воскликнул он. – Ну как я? Неплохо справляюсь?

– Судя по публике, да. Сам я пока не видел. – Лживые слова прозвучали совершенно естественно, даже Кэмпион чуть было не поверил.

Сьютейн продолжал:

– Очень мило, что ты потрудился разыскать Еву.

Конрад приблизил лицо к зеркалу, перед которым сидел.

– А, значит, ты ее знаешь? – непринужденно спросил он. – В такие моменты хочется сделать все, что в твоих силах. Хлоина костюмерша мне рассказала, что они дружили, вот я ее и нашел. Жуткое зрелище. Отвращает от джина. Кстати, Джимми, я хотел тебя предупредить. В воскресенье утром я приеду в Белые Стены за своим бесценным велосипедом. Наш клуб собирается на ланч в Борбридже, а это на той же железнодорожной ветке. Я просто не смогу проехать с утра тридцать миль, бесчеловечно такое требовать. Поэтому утром я приеду в Берли, доеду до вас на такси, переоденусь, заберу велосипед, доеду до станции и еще миль пятнадцать проеду на поезде. Ребята будут думать, что я приехал из Лондона, они придут меня встретить. А Носок потом отвезет мой чемодан в Лондон, хорошо? Мы вроде обо всем договорились.

– Похоже на то. – Сьютейн был недоволен.

«Удивительно, – подумал Кэмпион, – но мало что раздражает человека так сильно, как намерения других людей, связанные, пусть в небольшой степени, с его жилищем».

Конрад вспыхнул.

– Мы же договаривались, когда я был у тебя в прошлые выходные, – сказал он.

– Правда? С кем?

– С тобой, наверное. Я кому-то говорил, кажется, тебе. – Конрад повернулся к собеседникам. Лицо его даже под слоем грима стало малиновым. – А если желаешь ребячиться, просто выставь велосипед за ворота, и я переоденусь в кустах. – Он усмехнулся.

Теперь вспыхнул Сьютейн.

– Со мной ты не договаривался, – упрямо мотнул головой он. – Но это совершенно не важно. В воскресенье утром сможешь воспользоваться комнатой.

Конрад поднялся. Благодарить он не спешил.

– В городе мне негде держать велосипед, – сердито пробормотал он. – Живу я, как тебе хорошо известно, в служебной квартире, а держать его в театре мне не позволяют разные идиоты. А в гараже велосипед может потускнеть, он же посеребренный.

Ответную реплику Сьютейна, довольно грубую, прервал посыльный: Конрада звали на сцену. Дублер вернулся в свое восторженное состояние.

– Мне пора бежать. Мило с вашей стороны, что зашли пожелать удачи.

Дверь за ним закрылась, и Сьютейн неприязненно оглядел комнату.

– Провались этот его велосипед! – воскликнул он. – Дурачок. Слышали, как он со мной? В театре есть неписаный закон: актер никогда не смотрит работу своего дублера. Только Конрад позабыл, что я еще и постановщик.

Сьютейн бродил по комнате, с отвращением поглядывая вокруг. Костюмер поспешил отойти на безопасное расстояние и искоса благоговейно наблюдал за звездой.