Карни кивнул: на первом курсе преподаватель экономики, мистер Либман, сказал ему то же самое, только вместо «шпана из Ньюарка» произнес «уличная шпана». Либман, еврей из Нижнего Ист-Сайда, вещал с кафедры на манер белого англосаксонского протестанта из Бостона, следовательно, знал, о чем говорит. Курсы Карни позволить себе не мог — ему никто не помогал, где найти столько денег? Вместо этого он слушал новости на радио Си-би-эс и смотрел фильмы с Уильямом Холденом. Если шире взглянуть на вещи, весь мир — учебная аудитория. Карни следил за своими губами в зеркале, артикулируя «фешенебельный». Четкое «ф», «э» после первого «н». Всякий раз, как в торговом зале он произносил «Хейвуд-Уэйкфилд», он видел те давние отражения: язык толкается о передние зубы, свет сквозь матовое стекло сочится из вентиляционной шахты в ванную.

Шансы попасть туда, где они очутились — Пирс в зале суда, Карни в своем магазине, — для обоих были невелики. «Учитывая, откуда мы родом, — сказал Карни Элизабет, — нас там быть не должно. Поэтому мы и поладили». Юрист, как и Карни, был человек семейный, и когда он доставал фотографии жены и детей, лицо его оживлялось. У Карни карточек не было, показать в ответ было нечего, и он мысленно взял на заметку, что надо купить один из этих новеньких фотоаппаратов. Снять наконец Мэй и Джона. Сфотографировать сына — во рту два зуба, знает десять слов, — и кареглазую шоколадную дочь, чья смекалка день ото дня блистала все ярче.

Карни не ожидал, что Пирс предложит его кандидатуру в члены клуба «Дюма». Таким, как они, нечего делать в таких местах, как это.

Пирс сказал, что вступил в клуб два года назад. Его привел Франклин Д. Шепард, не смутясь ни скромным происхождением Пирса, ни цветом кожи, и веско сообщил прочим членам клуба, что настала новая эра. Пояснять, что он имел в виду, не было необходимости. Пирс, в свою очередь, в «Дюма» пока что не разочаровался.

— Там как на том собрании Гарлемской ассоциации, где мы с тобой познакомились. Есть люди, которые умеют лишь говорить о том, что хотели бы сделать, а другие берут и делают. В «Дюма» как раз те, кто делает.

— Нет, спасибо, — ответил Карни.

Друг его был человек терпеливый.

— Приходи хотя бы на встречу, — предложил Пирс. — Выпьешь чего-нибудь. Мы с тобою всю жизнь только и делаем, что суем ногу в дверь, потому что знаем: иначе нам в комнату не попасть. А попасть в нее необходимо. Тот, кто попал в эту комнату, будет в ней верховодить.

Карни позвонил тестю — рассказать, как продвигается дело. Опять этот торговец коврами вломился без приглашения — сперва в его семью, теперь вот в клуб. Альма передала трубку Лиланду, и тот сказал:

— Уилфред мне сообщил, что ты придешь, и я ответил, что очень рад.

Клуб «Дюма», если верить медной табличке на черных воротах дома, был основан в 1925 году. Фамилии основателей были знакомы Карни: на школьных собраниях в старших классах эти люди читали ему нотации о важности добросовестного труда и нравственного здоровья, были распорядителями на пикниках в честь Четвертого июля и на танцах в парке Маунт-Моррис в честь Дня труда. Здание клуба построили в 1898-м; в ту пору район принадлежал ирландцам и итальянцам. Старая кровь ушла, новая кровь пришла: визит в клуб «Дюма» означал, что настал черед Карни нарушить сложившийся порядок вещей.

Карни облачился в новый легкий бежевый костюм. Время от времени он проверял, не проступили ли под мышками пятна пота. Судя по мытарствам этой недели, лето опять выдастся знойным. В конце квартала старик стругал лед для визжащих детей, бутылки с ярким сиропом плясали в его руках, как булавы у жонглера. Стоящий на крыльце клуба парнишка во фраке и белых перчатках поманил Карни рукой.

В гостиной справа от вестибюля толпились действующие члены клуба; они присматривали за теми, кого выдвинули в кандидаты. За кабинетным роялем в углу пианист тарабанил регтайм, его лихорадочный ритм взволнованно комментировал радушные рукопожатия. Пирс проводил Карни в гостиную, представил собравшимся. Эйбрахама Фрая Карни знал из газет, тот был одним из немногих чернокожих нью-йоркских судей. А там, возле барной стойки, уж не депутат ли городского совета указывает на бутылку любимого джина? Карни не помнил, когда последний раз голосовал, но, несомненно, голосовал он за этого человека, если, конечно, машина все правильно посчитала. Дик Томпсон из «ТВ и радио Томпсона», магазина электротоваров на Ленокс-авеню, перебрасывался скабрезными шутками с Эллисом Грэем, управляющим крупнейшей негритянской строительной фирмой в городе. Компания «Сэйбл» недавно переделывала магазин Карни, и он подсчитал, что галстук Грэя (или как минимум платок в нагрудном кармане) куплен на его деньги.

На мизинцах участников красовались клубные кольца. Буквы такие крохотные, что не прочитаешь, пока не обзаведешься своим. Или не поднесешь кольцо к самым глазам — что Карни и сделал. Один тип, Луи Черепаха, как-то раз вместе с прочей добычей притащил ему вот такое кольцо. Луи Черепаха брал все без разбора и порой приносил очень странные вещи. На кольце было написано по-латыни, что именно — Карни не волновало. За золото можно было бы что-то выручить, но он все равно швырнул кольцо Черепахе и сказал: нет, слишком приметное.

Карни пожал руку Денмарку Гибсону, своему знакомому, владельцу старейшей в Гарлеме похоронной конторы. Гибсон кремировал мать и отца Карни.

— Как идут дела? — спросил он.

— Как всегда хорошо, — ответил Денмарк Гибсон.

И друг детства Элизабет, Александр Оукс, разумеется, тоже был тут, с его нелепыми бакенбардами. Оукс кивнул Карни с другого конца комнаты. В общем, здесь собрались обитатели добропорядочной части Гарлема, с Улицы жуликов — только Карни. Политики, страховщики из крупных фирм, принадлежащих цветным, немало юристов и банкиров вроде Уилфреда Дьюка. Дьюк был большим начальником в Федеральном сберегательном банке Карвера и в последние двадцать лет заведовал едва ли не всеми ссудами в Гарлеме. Если кто-то из негров хотел чего-то добиться, рано или поздно ему приходилось обращаться к Уилфреду Дьюку. И сейчас все обсуждали его новую затею: создать корпорацию-конкурента его прежнему работодателю, «Национальная свобода» или просто «Свобода» — для тех, кто понимает. Ипотека, кредиты малому бизнесу, развитие местной инфраструктуры. По словам Пирса, половина присутствующих пыталась пробиться в совет директоров или хотя бы в инвесторы.

— Только воду? — спросил бармен.

— Со льдом, если есть, — ответил Карни.

Кто-то коснулся его локтя. Это оказался Лиланд — с улыбкой, какой обычно одаривал только внуков.

— Рад тебя видеть, Рэймонд, — сказал он и устремился к какому-то своему дружку.

Некоторое время члены клуба хитрили друг с другом, оценивали ситуацию, пытались добиться своего, не прибегая к откровенным угрозам; наконец Уилфред Дьюк, расположась у окна, выходившего на Сто двадцатую, обратился к присутствующим. Он воздал должное тем, кто сложил с себя полномочия руководителей клуба, а также их преемникам. Тем, кого недавно не стало, как Клемента Лэндфорда, советника по всем вопросам, связанным с негритянским населением, при четырех мэрах Нью-Йорка. Дьюк объявил о сборе пожертвований, дабы организовать стипендию имени Лэндфорда для одаренных чернокожих студентов, жителей Нью-Йорка, чтобы те учились в Морхауc-колледже на полном обеспечении. Общие аплодисменты. Пирс стряхнул пепел с сигареты в свой портсигар.

Конечно, не только Карни увидел Наполеона. Карикатурист «Гарлемской газеты», невзлюбившей Дьюка после какого-то давнего спора (Карни тогда еще ее не читал), с удовольствием изображал банкира в облике знаменитого генерала — рука за лацканом пиджака, вместо треуголки на голове кепка с пропеллером. В яблочко. Дьюк был худой коротышка и изъяснялся отрывисто, как диктатор. Тридцать лет назад, в пору гарлемского ренессанса, он слыл бы редкой птицей, провозвестником перемен, и нетрудно вообразить, как именно он добился своего влиятельного положения. И как нажил врагов. Банковский план Дьюка «Гарлемская газета» выставляла чем-то вроде барнумовского мошенства.