Дьюк разгладил тончайшие крысиные усики. Поприветствовал потенциальных членов клуба. Он назван в честь Александра Дюма, пояснил Дьюк, сына французского офицера и гаитянской рабыни, поднявшегося на вершину мировой литературы. Правда, Дьюк ошибся: гаитянской рабыней была бабка Дюма по отцу, а не мать.

— Если вы помните историю графа Монте-Кристо — а я сознаю, что многие из вас давно вышли из школьного возраста (тут раздались смешки), — он был из тех, кто, решив, как поступить, тут же берется за дело. Именно этого мы и хотим от духа нашего братства. Того духа веры в себя, который освободил наших предков из рабства и вдохновляет ныне нас всех на то, чтобы сделать Гарлем лучше.

Верно! Верно!

Дьюк предложил всем выпить и, пробираясь сквозь толпу, начал смотр претендентов. Карни оказался в числе последних. Пирс подмигнул ему и ускользнул.

Карни и Дьюк стояли возле окна, где тянул сквознячок.

— Рэймонд! — произнес Дьюк. — В голове не укладывается, что мы еще не встречались. — Ладонь у него была липкая, одеколон первоклассный. — Как поживает Элизабет — и у вас же двое детей?

— Замечательно.

— Передайте вашей супруге привет от дядюшки Уилли. — Дьюк посмотрел на улицу. — Какой ужас. — Он кивнул на растрепанного парнишку внизу, тот, пошатываясь, хлопал себя по карманам: нелепая пантомима. Наркоманский шейк, новый танец, последняя мода. — Сущее наказание, — продолжал Дьюк. — Я поздно вечером боюсь ходить мимо тех мест, площадок, где в детстве играл в гандбол.

— Вагнер говорит о создании наркополиции, — произнес Карни.

Ему в это не верилось, но надо же что-то ответить.

— Ему лишь бы переизбраться. Он все что угодно скажет, только бы победить этих продажных демократов из Таммани.

— Да, беда, — сказал Карни, решив при случае позвонить Фредди.

Дьюк повернулся спиной к Сто двадцатой и спросил о мебельном магазине. Карни смекнул, что банкир уже знает о нем все, что нужно, но все равно рассказал, что прикупил соседнее здание, где некогда была булочная, и как раз завершил ремонт. И новая секретарша справляется на отлично, хотя Карни не сразу привык поручать ей задания, которые прежде выполнял сам.

— Вы прощаетесь со старыми целями и ставите перед собой новые.

— Это и значит — быть предпринимателем, — резюмировал Карни.

— Надеюсь, из-за вас этому старому еврею Блумстайну теперь придется попотеть, чтобы заработать денег.

Дьюк не раз имел дело с универмагом, начиная с протестов в 1931-м из-за того, что в «Блумстайн» не брали чернокожих кассиров и продавцов. В пору бойкота «Покупай только там, где ты мог бы работать» он был совсем молодой, но даже тогда понимал важность долгой игры.

— Блумстайн не желал уступать, но и мы тоже не собирались! — заявил он. Фразочка явно избитая.

Дьюк посмотрел поверх плеча Карни и произнес доверительно:

— Я рад, что вы здесь, Рэймонд. Мы стремимся пополнить наши ряды, как-то их разнообразить. Но загвоздка в том, что в год мы можем принять только несколько человек.

Карни предчувствовал, что сейчас услышит.

— Из-за такой нашей избирательности тому, кто хочет пробиться вперед, лучше, конечно, подмаслить. Чтобы его наверняка заметили.

— И насколько жирно?

— Зависит от человека и от того, насколько далеко вперед он желает пробиться. В прошлом году был у нас претендент — фамилии не назову, я человек тактичный, в банковском деле иначе нельзя, — так он пришел пятым номером.

Карни не раз шантажировали отъявленные мошенники — и нечистые на руку копы, и преступники, отрезающие людям лица, — а потому деликатная попытка Дьюка вытрясти из него деньги вызвала у Карни усмешку. Как на прошлой неделе, когда Мэй рассердилась из-за того, что он запретил ей прыгать на диване, и ударила его кулачком по плечу — разве же это больно? Боль тоже бывает разная. Одну выдержишь, другую — нет. И горло промочить можно по-разному.

Карни взял у Дьюка визитку. Уволившись из Карвера, чтобы создать общественный банк, тот снял офис в Милл-билдинг на Мэдисон. Силы в гостиной сменили вектор, и Дьюка унесло в противоположную ее часть. Шантажировать кого-то другого. Или подмасливать требуется лишь сыновьям мошенников?

Пятьсот долларов. Жулики, честные люди, правила везде одни — все протягивают руку за конвертом. Пятьсот долларов — инвестиция в будущее «Мебели Карни», если дела будут и дальше идти на лад. Второй магазин, третий? Вокруг него вились члены клуба «Дюма»: виски в руке, локти прижаты к ребрам. Сборище недоумков, но эти недоумки пригодятся Карни для разрешений, ссуд, чтобы власти не приставали. Чтобы дали добро или как посредники для подкупа инспекторов, людей в центровых конторах, о которых он даже не слышал. Контора по снятию пенок, Канцелярия периодического шантажа.

Джону нет еще и двух лет. К тому времени когда сын подрастет, чтобы помогать в семейном бизнесе — по-настоящему, а не на складе, как начинал сам Карни, — зерна, которые его отец посеял в клубе «Дюма», уже принесут плоды. Разумеется, он предает кое-какие принципы, уверенность в том, что добьется успеха вопреки — и назло — таким вот типам. Вроде высокомерного Лиланда, Александра Оукса и его дружков-подхалимов. Но времена нынче другие. Город меняется, всё и вся либо идут в ногу, либо отстают. Клубу «Дюма» приходится приспосабливаться, а с ним и Карни.

Когда он сообщил Элизабет о приглашении Пирса, она в ответ только хмыкнула. Судя по тому, как он годами отзывался о клубе «Дюма», нечего ему там делать. Карни отчасти надеялся, что Элизабет обрадуется. Забыть о взлелеянной неприязни ради практических соображений — несомненно, признак зрелости. Перед ним открывались не новые рубежи, бескрайние и изобильные — это только для белых, — однако новая эта земля, по крайней мере, раскинулась в нескольких кварталах от их дома, а в Гарлеме несколько кварталов — это уже много. Несколько кварталов отделяли жуликов от порядочных, тяжкий труд от щедрых возможностей.

Когда Карни вернулся из клуба и сказал, что попробует заполучить одно из колец, Элизабет отреагировала многословнее.

— На кой черт тебе это нужно? Там все такие противные.

— Ты же сама говорила: повышай свой престиж. — Он ослабил галстук. — Вот я и повышаю.

— Ну не так же. В этом клубе полно придурков, я их всю жизнь наблюдаю.

— Вроде дядюшки Уилли?

— Он худший из этих козлов, — отрезала она.

Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Через полгода после рождения Джона она вернулась в «Черную звезду», но, пока ее не было, рабочие условия изменились. Турбюро по-прежнему обслуживало старых клиентов, но теперь вдобавок организовывало поездки для групп, выступающих за гражданские права, для Координационного комитета «Студенты против насилия» и Конгресса расового равенства, планировало безопасные маршруты и бронировало жилье для поездок по самым отсталым и враждебным уголкам страны. Ставки выросли. Одну из постоянных гостиниц бюро в Миссисипи забросали бутылками с зажигательной смесью. Это было предупреждение, люди не пострадали. Но могли. Не далее как в прошлом месяце ку-клукс-клановцы остановили автобус «Всадников свободы» в Эннистоне, штат Алабама, и попытались сжечь их заживо в салоне. Хорошо, что в автобусе оказался коп под прикрытием: он достал пушку и распугал толпу прежде, чем взорвались канистры с бензином. Снимки попали в газеты — доказательство белого сумасшествия, в которое Элизабет отправляла людей. Ту поездку в Эннистон организовала не «Черная звезда», но бюро устраивало множество похожих. Да, ныне Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Но ей это шло.

— Разве плохо, если кто-то из них будет на моей стороне? — спросил Карни.

Элизабет хмыкнула.

— Хочешь, я попрошу отца замолвить за тебя словечко? Ты ему говорил?

— Он сказал, что рад меня видеть в клубе.

Не нужно его беспокоить, добавил Карни; кто-то из детей заплакал, на том разговор и кончился.

Встретившись в следующий раз с Карни за обедом в «Чок Фулл о’Натс», Пирс признался, что впервые слышит, чтобы кто-то передавал конверт.