— И я вспомнил, как ты рассказывал о Риверсайд-драйв, — сказал Фредди брату, — как сильно тебе там нравится. Край острова у самой воды: отсюда как будто видишь его яснее. Вот мы, вот вода, а за ней снова суша, все мы части единого целого. Но Парк-авеню с этими высоченными старыми зданиями, смотрящими друг на друга, полными старых белых людей, там такого не чувствуешь, правда? Там будто в каньоне. И обеим его сторонам на тебя наплевать. Стоит им захотеть, стоит им решиться, они сомкнутся и расплющат тебя. Вот какое ты ничтожество.

Но тот вечер, признал Фредди, выдался великолепным.

Лайнус провел его по квартире. На стенах полотна, так называемое современное искусство; прочая обстановка — Богатой Матушки.

Сейф был в библиотеке. Книги на стеллажах и за стеклами шкафов сплошь достойные, в изящных обложках. Лайнус обошел широкий письменный стол из орехового дерева, Фредди скользнул взглядом по книгам. Множество названий вроде «Полное собрание писем сэра барона Сент-Такого-то, том 6» — и ни одной «Соблазнительной малолетки» или «Убийство — ее право».

На стене за столом красовался портрет Роберта А. Ван Вайка, первого мэра недавно основанного Нью-Йорка. Портрет висел на петлях. Толчок, щелчок — и портрет покачнулся, обнаружив круглую дверь сейфа.

— Какой фирмы? — уточнил Карни.

— Да хер его знает.

Лайнус знал код. Когда Лайнус был маленьким, отец разрешал ему играть с сейфом, хранить в нем бейсбольные карточки. Отец его, Эмброуз Ван Вайк, патриарх, тень, окутывавшая всё и вся, точно ледяной плащ.

— Все говорят Ван Вик, — вставил Карни.

— Херня. Отец говорит, правильно — «Вайк».

Лайнус попросил Фредди открыть портфель и принялся сгребать в него содержимое сейфа.

— Я думал, тут больше, — заметил он.

Потом Фредди увидел колье.

— У меня чуть сердце не остановилось, — признался он Карни. — Видел бы ты, какое оно огромное.

— Я видел.

— А.

В девять часов тридцать одну минуту вечером ограбления отец Лайнуса произнес:

— Положи на место.

На пороге библиотеки стоял Ван Вайк-старший в пижаме. Такой же, как у Лайнуса, красной с белым кантом, с монограммой, но не настолько выцветшей. Отцу было за семьдесят — Лайнус был поздним прибавлением в династии. Морщинистый и худощавый, кожа на шее вислая, как мошонка, но голубые глаза смотрят жестко; Фредди вспомнил рассказ Лайнуса про тот случай, когда Лайнус вместо «хотят» сказал «хочут», а Эмброуз снял туфлю и отхлестал его по щекам.

В руках у Эмброуза был стакан молока. Свою буковую трость Эмброуз Ван Вайк держал этажом ниже, в прихожей, в стойке для зонтов. Дома он ею не пользовался, а жаль, потому что сейчас он с большим удовольствием тыкал бы ею в грудь сына, подчеркивая каждый слог рвавшейся наружу брани. Вид сына причинял ему боль — да такую, что Эмброуз вздрагивал, — но это было давно. Он смирился, что сын у него никудышный. Если долго смаковать недовольство, оно потеряет вкус. Лайнус никогда не займет просторный кабинет Эмброуза на двадцать четвертом этаже, не будет позировать для парадного портрета, который повесят рядом с портретами его предков. В будущем у руля НВВ встанет кто-то из сыновей партнеров Эмброуза — этой когорты арийских дебилов, — и после его смерти компания будет уже не Ван Вайков. Так тому и быть. Этот недоросль перед ним — лишь условность; истинными своими отпрысками Эмброуз Ван Вайк почитал здания. Столбы небоскребов, суматошные ульи контор, штаб-квартиры международных компаний, целые комплексы, где квартиры соседствуют с учреждениями и где народу как в настоящем поселке. Глядя из окна столовой на Парк-авеню и далее, Эмброуз узнавал собственные черты в многоквартирных домах из белого кирпича и в серебристых шпилях ар-деко, видел, как жестокая сталь и бетон этого города возвращают ему в отражении его лицо. Родимое пятно клана — медная табличка, что крепится у входа в вестибюль, подтверждая его отцовство: НВВ. Этот тип перед ним? Посторонний из тех, кого можно встретить в метро. Если бы Эмброуз ездил на метро. Но он не ездит. Это грязная клетка для грязных людей.

Что же до спутника сына… Эмброуз прожил в этой квартире целую жизнь, и на его памяти за все эти семьдесят пять лет ниггер впервые переступил их порог.

— Ты дома, — произнес Лайнус.

— Когда я узнал, что там будут Лафамы, я, конечно, решил остаться дома.

Лайнус потом объяснил, что это какая-то аристократическая вендетта. То ли у его матери был роман с мужем миссис Лафам, то ли его отец крутил с ней шашни, а может, то и другое одновременно, или сперва одно, а потом — в отместку — другое; в общем, отец до сих пор дуется из-за того, как все обернулось.

— Мне что-то послышалось, — сказал Эмброуз Ван Вайк. — Мог бы и догадаться. Я слишком устал, чтобы сейчас заниматься твоим дурацким поступком. Положи на место и ступай к себе в комнату, жди мать.

Лайнус замялся, потом закрыл сейф.

— Мы уходим, — сказал он.

Порой родитель говорит ребенку такое, чего чужакам слышать не след. Суждения, раздражительные оценки, мелочность, притворяющаяся принципами и увеличенная временем, злоба, пустившая корни в кости. В присутствии стороннего наблюдателя эти слова навсегда врежутся в память, покажутся искренними — ведь если б его тут не было, их, может, и не произнесли бы. Нет, лучше не слышать, когда с твоим взрослым другом разговаривают так, как обратился к сыну Эмброуз Ван Вайк. Унижением окатит все. Ты примеришь его на себя, и оно превратится в твое личное дурное воспоминание, кровавое воскрешение твоих детских печалей. В считаные минуты Фредди, вновь пятилетний, очутился под кухонным столом в квартире на Сто двадцать девятой, а его отец с садистическим удовольствием перечислял недостатки матери.

Не выдержав очередного замечания, Лайнус бросился на отца, прервав его горячую речь: «Как в тот день на Лугу сердец». Стакан молока упал на ковер. Было бы неточным сказать, что мужчины боролись или дрались. «Скорее трясли друг друга за плечи». Лайнус сдерживался, чтобы не причинить боль старику, а старик, несмотря на всю свою злость, был слишком стар, чтобы лезть на рожон. Стычка вышла вялая, обоюдная дрожь. Фредди прокрался мимо них в прихожую. Лайнус преодолел свою сдержанность, мягко толкнул старика, и тот, тяжело дыша, плюхнулся в просторное красное кожаное кресло.

В девять часов сорок одну минуту Лайнус и Фредди мчались вниз по черной лестнице.

Эмброуз Ван Вайк так и не удостоил Фредди вниманием.

Бесчинства еще не начались, но вечер был полон сирен. Потасовка на платформе метро, молодежь бузит в кафетерии: прелюдия к завтрашним беспорядкам. Изначально предполагалось, что родители Лайнуса узнают о краже, самое раннее, на следующий день. И не сразу свяжут ее со своим проходимцем-сыном: так думали Фредди и Лайнус. Теперь у них не было форы.

В квартире на Девяносто девятой они собрали кое-какую одежду.

— Куда теперь? — спросил Лайнус.

Фредди сразу подумал про «Иглтон». Однажды Майами Джо попросил его забрать ствол у тамошнего жильца, для дела. Джо не сказал Фредди, что это именно ствол, но Фредди сам догадался по его весу в коричневом бумажном пакете. Фредди трясло и когда они спускались по лестнице, и когда вышли на улицу. Рядом был «Империал».

— Раньше мы там торчали каждый день, — сказал Фредди.

— Крысы, — напомнил Карни.

— Они любили попкорн.

Увидев старый кинотеатр, Фредди по ассоциации вспомнил об «Иглтоне». Где еще спрятаться, как не там. Фредди досталась кровать. Лайнус спал на полу, подложив под голову вместо подушки портфель и свернутый халат. Наутро Фредди проснулся и не увидел ни Лайнуса, ни портфеля. Может, Лайнус пошел к барыге? Или к родителям вымаливать прощение? Как бы то ни было, Фредди так нервничал, что в комнате ему не сиделось. Первое же объявление, попавшееся ему на глаза в газете, когда на метро он ехал в Нижний Манхэттен, рекламировало «Непотопляемую Молли Браун». Тем более там играла Дебби Рейнольдс. Остальное Фредди брату уже рассказал — в субботу вечером, в первый вечер протестов.