«Так бы хотел твой отец», – сказала бабуля Фитц, прибывшая с огромными чемоданами, как будто это устраняло все возражения. Тетя Рози, дядя Финн и директор были согласны. Маму забрали в Святого Иоанна Божьего днем, когда я был в школе. Когда я пришел домой, бабушка подметала битое стекло, так что, видимо, мама ушла не без боя.

Бабуле Фитц было семьдесят семь, она обладала крепким физическим здоровьем и ясным и острым умом. Когда я был маленьким, она души во мне не чаяла. Я стал ее первым внуком, и она не могла на меня нарадоваться. Она хвалила меня за первые успехи и хвасталась мною перед друзьями. Они с мамой дрались за меня, как за щенка. Но если мама потакала любым моим капризам, бабушка была строже. Она была в ужасе от того, как сильно я набрал в весе за последний год, и отчитывала маму за легкомысленное отношение к моему рациону. Теперь мама не мешалась под ногами, и бабушка устроила из нашего дома казарму. Меня это бесило, как и то, что она живет в нашем доме, и то, что она обращается со мной как с ребенком. Я ужасно боялся, что мама никогда окончательно не поправится и не вернется. Я сбега́л к Хелен настолько часто, насколько мог, – отчасти ради ее компании, поцелуев и шанса на что-то большее, но в основном из-за возможности получить приличную порцию еды и посмотреть нормальное шоу по телевизору. Я всегда мог рассчитывать перехватить мини-пиццу или индийское карри. Я познакомился с ее цветочной мамой – известной поэтессой. Она была похожа на Хелен, даже не сильно старше. Она была хиппи, не переставая курила, говорила низким голосом и пила пиво из бутылки. Когда не писа́ла, она подрабатывала редактором литературного журнала и зависала с длинноволосыми мужчинами в джинсах клеш, которые иногда заходили к ним. К тому времени я познакомился и с младшими братьями Хелен. Они были такие же диковатые и грубые, как она, но зато дружелюбные и добродушные.

– Господи, какой же ты огромный! – сказал старший мальчик, когда мы впервые встретились. Младший захихикал, закрывая рот ладошками. Но это того стоило, если потом мне светила мини-пицца или ломтик тоста с обязательной чашкой чая.

Бабуля Фитц не любила Хелен. Она называла ее «хамоватой» и «посредственной». Я допускал, что она, может, немного хамовата, но посредственностью Хелен точно не была. Таких девушек, как она, было мало. Мы несколько раз встречались в баре, но бабушка как-то унюхала запах алкоголя и попыталась меня приструнить. Она снисходительно посмеялась над моим гневом и криками о том, что мне уже восемнадцать и я могу легально пить алкоголь, и бросила упрек, что на это еще надо заработать. Она не знала о чеках, которые подписывала мама. Бабушка настояла, что мне нужно поставить отношения с Хелен «на паузу» до сдачи экзаменов. Я согласился встречаться с ней только на выходных, но соврал: стал говорить, что иду в библиотеку, а сам встречался с Хелен в течение недели.

Во время четырехмесячного режима бабули Фитц были введены ограничения продуктового пайка, урезание карманных средств и принудительный труд. После первых четырех недель мы более или менее привыкли друг к другу. Мы жили в атмосфере взаимной нетерпимости, но со временем наши отношения стали чуть ли не задушевными. Я списывал это на стокгольмский синдром. В новостях рассказывали про голодовки членов ИРА. Я задумался, не были ли наши крошечные порции еды своеобразным политическим заявлением со стороны бабушки. Но больше всего она выходила из себя, когда видела меня в сидячем положении, особенно перед телевизором. Мне разрешалось смотреть только «Маленький домик в прериях», «Уолтонов» и «Анжелюс»^[17]. Все остальное считалось неприемлемым. Единственное, когда мне разрешалось сидеть, – это во время занятий.

Я не знал, почему больше не мог учиться, но просто потерял интерес. Казалось, что в этом больше нет смысла. Я переживал за маму, а Энни Дойл все еще преследовала меня во снах. Так что когда я садился за уроки, то просто начинал писать безумные фантастические истории о том, как спасаю Энни Дойл, или иду ужинать с Энни Дойл, или занимаюсь сексом с Энни Дойл. Браслет с именем Марни я хранил под подушкой. Если бы бабушка только знала. Она придумывала задания, чтобы я оставался на ногах. Она заставляла меня пропалывать насквозь промерзшую землю вдоль забора в феврале, таскать хлам с чердака в сарай в дальнем конце сада, а потом обратно. Она предложила нашей полоумной старой соседке, чтобы я выгуливал ее собаку.

Бабуля Фитц не делала секрета из того, что считает мою мать слабой и эгоистичной. Бабушка потеряла своего сына, свою «плоть и кровь», и при этом «не чахла в больнице, бросив несчастного ребенка на произвол судьбы». Наверное, нужно отдать ей должное за то, что она действовала, как сама считала, в моих же интересах. По моему угрюмому виду и сердитому обращению она должна была понимать, насколько я ее ненавижу, но мое плохое отношение не помешало ей повесить замок на холодильник. Раз или два я слышал, как бабушка всхлипывает или плачет, но, когда заходил в комнату, она быстро вытирала глаза и отдавала очередной приказ. Я понимал, что она скорбела о сыне.

Я навещал маму раз в неделю и горько жаловался на бабушку, но она еще очень долго не была в состоянии ответить что-то осмысленное. Я пытался напомнить ей о счастливых временах, показывал подвески на ее браслете, рассказывая о значении каждой, но казалось, никаких заметных улучшений не было. Я боялся, что она никогда не оправится. Она сидела рядом со мной, поглаживала мне руку и улыбалась, словно слепая. Вероятно, медикаменты делали свое дело – усмиряли ее разум, чтобы он мог излечиться.

Но в какой-то момент мама начала включаться в окружающую действительность, обсуждать со мной газетные статьи или телевизионные шоу, которые посмотрела. Она стала болезненно худой и жаловалась, что не может спать из-за новых лекарств. Постепенно она начала снова меня замечать. Ей хотелось поправиться. Ее приводила в ужас мысль остаться запертой навечно.

Однажды она сказала мне:

– Хотя бы больше не будет выкидышей. Теперь, когда папы больше нет. – На ее глаза навернулись слезы.

– Я позабочусь о тебе, мам, – пообещал я.

Ее взгляд посветлел, а в лице вновь появилась теплота, и я начал надеяться, что скоро она снова станет собой.

Однажды я вернулся из школы и обнаружил, что бабушка купила мне несколько комплектов новой одежды. Подобрано все было на удивление со вкусом: настоящие хлопковые джинсы, пиджаки, футболки, кофты, свитера. Я давно привык к штанам на резинке и растянутым балахонам.

– Ты вообще в зеркало смотришься? – спросила она.

Ответ был – нет. Обычно я избегал зеркал или смотрел только на отдельные части тела – на постоянно вскакивающий прыщ на подбородке, или на ссадину на бедре, полученную после того, как меня впечатали в стену в школе, или на клок волос за левым ухом, который упорно не приглаживался ни бриолином, ни расческой.

– Пойди наверх и примерь, – сказала она. – Я могу вернуть то, что не подойдет.

Я пошел в мамину спальню, потому что там было ростовое зеркало. Даже проходя мимо него, чтобы положить одежду на оттоманку, я изрядно удивился. Человек, который посмотрел на меня оттуда, казался незнакомцем. Не буду преувеличивать, я все еще был толстым, но я точно скинул в щеках и лишился нескольких жирных складок вокруг талии. Мое лицо приобрело структуру, и я даже видел закругленные верхушки скул. Учитывая возросшие физические нагрузки и крошечные порции еды, мне стоило ожидать уменьшения веса. Я замечал, что воротники стали посвободнее, но брюки на резинке сами садились по фигуре. Хелен говорила что-то о том, как она благодарна за усилия, которые я предпринимаю ради нее, но до этого момента я не понимал, о чем она. В основном новая одежда подошла идеально. Впервые за два года я выглядел лишь слегка пухлым, а не откровенно жирным. Может, моя футболка со «Звездными войнами» наконец на меня налезет.