Я отошел и покрутился, а когда снова встал лицом к зеркалу, в дверях стояла бабуля Фитц и смотрела на меня с гордостью и удовлетворением.

– Ты близок к цели. Так ты и должен выглядеть. Я понимаю, что слишком давила, но мне надо было показать, как ты можешь выглядеть, не смущая тебя.

Я не находил слов. Будь это кино, я бы подбежал к бабушке и обнял. Но мы были не в кино. И бабушка не была тактильным человеком. Мы никогда не обнимались и не целовались. Так что мы просто стояли и неловко улыбались друг другу.

– Твоя мать возвращается домой во вторник. Ей уже лучше, чем после смерти Эндрю, – фыркнула она. – Я уверена, что она любит тебя, но не позволяй себе снова вернуться в прежнее состояние! Ты можешь быть очень симпатичным молодым человеком. Посмотри! – Бабушка показала на зеркало.

Я присмотрелся и увидел не мальчика, а мужчину. Но мальчик во мне был в восторге. Маме стало лучше! Мне не терпелось, чтобы все снова вернулось в норму, какова бы ни была эта новая норма без папы. Я с сияющим лицом взглянул на бабушку, и на секунду воцарился мир. Но она все испортила, развернув меня лицом к зеркалу и сказав:

– Смотри! Ну просто вылитый отец!

Утром в субботу перед возвращением мамы мы с бабушкой сидели на кухне, и она показала на клумбу за окном.

– Там по-прежнему какой-то хаос. Может, сходишь и приведешь ее в порядок? Когда ее засадили?

Я не мог вспомнить точно, но был уверен, что она появилась незадолго до смерти отца. Я ворчал и тянул время, но бабушка настаивала.

– Не могу поверить, что Эндрю все так оставил: просто воткнул случайные растения в землю. Иди и перекопай там все. В сарае, где горшки, есть несколько саженцев георгинов. Нужно их все пересадить. Иди прямо сейчас, это будет приятным сюрпризом для твоей матери. Можешь заняться этим в перерывах между уроками.

Был апрель, приближалась Пасха, но снаружи все еще стоял пронизывающий холод, хотя морозов в последнюю неделю не было. Я надел шерстяную шапку, кардиган и отцовские резиновые сапоги, захватил лопату и грабли из сарая. Когда я начал копать у кромки клумбы, то наткнулся на гранитный бордюр примерно в шести дюймах^[18] под землей. Я вспомнил старые черно-белые фотографии живописного прудика с фонтанчиком для птиц посередине, и мне пришло в голову, что маму может порадовать, если я восстановлю пруд в его былом великолепии.

Я проконсультировался с бабушкой, и она полностью одобрила мое предприятие. Я не имел никакого понятия, как к этому подступиться, так что, прежде чем копать дальше, отправился в библиотеку и взял оттуда «Полнейшее руководство по садовым водоемам». Мы с бабушкой подробно изучили весь процесс, и мне пришлось еще раз съездить в город за резиновым покрытием, чтобы выстелить пруд.

В воскресенье, якобы позанимавшись уроками с утра, я начал копать уже с искренним энтузиазмом. Я с удовольствием представлял, как приятно будет маме. На восстановление и приведение пруда в надлежащее состояние потребуется несколько недель, но маму такой проект может заинтересовать. Она оценит мое усердие и поймет, что ей не нужен папа, чтобы заниматься домом. Моей матери всегда нравилось, что Авалон содержится безупречно и сохраняется в том же виде, что и во времена ее детства. За последние годы было добавлено несколько современных бытовых приборов типа посудомойки и стиральной машины, но мама не притрагивалась к ним вплоть до того времени, когда после предательства Падди Кери нам пришлось уволить всех домработниц. Я решил, что обновленный пруд приведет ее в восторг. Каменный фонтанчик для птиц завернули в дерюгу и задвинули в угол сарая еще задолго до моего рождения. Я не хотел быть слишком амбициозен, но подумал, что позже, летом, с чьей-то помощью смогу установить и его.

В инструкции из руководства по водоемам говорилось, что яма должна быть достаточно глубокая, около пяти футов, ведь помимо резиновой подкладки необходим кирпичный фундамент в целях обеспечения устойчивости в почве при смещении грунта. Но в какой-то момент моя лопата наткнулась на что-то странное, и я увидел какую-то ткань под разорванным черным пластиком, выглядывавшим из-под земли. Я с раздражением, но и с некоторым любопытством расковырял грязь носком отцовских сапог. Я не сразу узнал узор елочкой. Я нагнулся и приподнял пластик. И тут мне в ноздри ударила вонь.

Я громко закричал от ужаса и отвращения, не в состоянии отвести взгляд, но тут же накинул пластик обратно концом ботинка. Над шерстяной тканью в елочку отчетливо виднелась прядь неестественно черных волос, а во впадине под куском оголенной нижней челюсти копошились и ползали многоногие и совсем безногие существа. Кривой зуб с щербиной не оставлял пространства для сомнений, хотя плоть вокруг него почернела и вздулась. Я быстро схватил лопату и закидал Энни Дойл землей, пока меня ослепляли жгучие слезы.

Бабушка постучала в кухонное стекло и крикнула, что уже темнеет, ужин скоро будет готов и нужно возвращаться, чтобы переодеться и принять душ. Я вернул весь садовый инструмент в сарай, пошел в дом и задержался в столовой, чтобы глотнуть бренди прямо из декантера. Поднялся наверх и принял душ. В шкафчике в ванной все еще стояла бутылочка с маминым валиумом. Я никогда его не принимал, но знал, насколько эффективно он снижает панику, так что опустил рот под кран и проглотил таблетку.

Я особо не помню разговор за ужином, только что я боролся со сном, а бабушка удивлялась моей неразговорчивости. Она долго болтала о том и о сем, но, когда у меня начали закрываться глаза, сказала, что, наверное, земляные работы у пруда – это для меня чересчур и завтра она немного покопает сама. Я с усилием встрепенулся и настоял, что прекрасно справляюсь и вернусь к работе на неделе после школы.

– Ну, если ты уверен…

Я отправился в постель и выспался лучше, чем за многие месяцы. Меня не побеспокоил ни один тревожный сон, пока на следующий день будильник не поднял меня в школу. Меня мгновенно охватил ужас.

За завтраком бабушка выглянула в окно.

– Ты разве не собирался вырыть пруд? Кажется, ты все, наоборот, засыпал.

Я выдумал какую-то ерунду про то, что резиновую подложку нужно сначала подержать под грузом, прежде чем отрывать ее снова. Бабушка выглядела неуверенно, но удовлетворилась приятной мыслью, что я знаю, что делаю.

Я был маленьким камушком, выброшенным в море громадной штормовой волной, и мне даже не к кому было обратиться за помощью. В школе в тот день было… понятия не имею как. Когда уроки закончились, Хелен уже ждала меня на автобусной остановке.

– Могу я сегодня поужинать у тебя? – спросил я, пытаясь скрыть отчаяние в голосе.

– А как же бабушка?

– К черту бабушку.

– Ох, Лар, что она сделала на этот раз? – Хелен привыкла к моим постоянным жалобам на бабушку.

– Ничего. Я просто хочу к тебе.

Хелен восприняла это как комплимент, но на самом деле это не имело никакого отношения к ней. Мне хотелось побыть рядом с ней, с ее неугомонными братьями и хриплой мамой. Я хотел, чтобы вокруг меня болтали и спорили, звучала музыка и работал телевизор, стоял шум и гам. Я не хотел возвращаться домой и смотреть в кухонное окно.

Возможно, из-за контраста, но тот вечер у Хелен был одним из самых прекрасных в моей жизни. Ее мама была рада меня видеть и со своей обычной проницательностью заметила:

– О, Лар, посмотри на себя – ты просто отлично выглядишь! Только немножко бледный.

Она не возражала, когда мы с Хелен открыли по банке пива за столом, а я обнаружил, что мое ненасытное обжорство вернулось, и запихивал все больше и больше еды в пасть.

– Мне кажется, тебе хватит, – сказала Хелен, когда я подобрал оставшиеся крошки яблочного пирога обратной стороной вилки. Мы поднялись наверх, чтобы «позаниматься», и стали неуклюже тискаться. Я зашел с ней дальше всего с тех пор, как у нас была полноценная связь, но до финиша не добрался.

– Боже, а ты сегодня настойчивый, – сказала она, – но лучше иди домой. Уже почти одиннадцать, и бабуля сейчас полицию отправит на твои поиски.