Мисс Финбро указала им дорогу жестом, которому повиновался бы и репортер. Кстати, такое бывало, и не раз.

– Выдающаяся женщина, – доверительно шепнул дядя Уильям, пока они обходили дом. – Предана Сьютейну и заботится о нем, как нянька. Да, собственно, так и есть… в смысле она его массажистка. На днях зашел к ним, а она разложила его на матрасе, словно цыпленка ощипанного, и метелит изо всех сил. Генри – это которого мы вчера в театре видели, – так тот прямо боится ее. Да и прочие тоже. Интересно, сможем мы войти?

Дядя Уильям остановился на террасе у высокого французского окна. Здесь тоже играла музыка, но потише, да и ритм был не такой настойчивый, как тот, что доносился из холла. Вдруг музыка резко оборвалась: игравший заметил гостей и невнятно произнес несколько слов, видимо приглашая их войти.

Кэмпион вслед за Фарадеем вошел в большую светлую комнату, которую изначально явно задумали в очень современном стиле, – жемчужно-серые панели, глубокие удобные черные кресла… Теперь же она более всего напоминала детскую, предназначенную для какого-то патологически умного ребенка.

Повсюду стояли раскладные столики, на них высились кипы рукописей, связки обтрепанных бумаг, макеты и целые залежи глянцевых фотографий. На полированном полу посреди комнаты громоздился кабинетный рояль, за которым и сидел музыкант. Выглядел он чуднó. «Еще одна „яркая личность“», – с неодобрением подумал Кэмпион. Исполнитель был очень смуглый, неопрятный, с отдающим синевой подбородком и широкими костлявыми плечами. Переносица его огромного не носа, а клюва начиналась выше, чем обычно бывает, и отделяла глаза друг от друга, словно горный хребет, а мягкое, ленивое выражение лица никак не вязалось со столь энергичными чертами.

Он немедленно опять заиграл – грустную мелодию без начала и конца – и повторял ее и повторял с незначительными вариациями.

Двое других, бывших в комнате, поднялись, когда вошли гости. Высокий худой молодой человек, чей вид можно описать как сомнительный, выбрался из кресла, в котором утопал вместе с кучкой газет, и, не выпуская из руки большой оловянной кружки, сделал шаг вперед. Он встряхнулся, и его помятый шерстяной костюм приобрел некоторое подобие благопристойности. Лицо у него было квадратное с выдающимися красными скулами.

– Привет, дядя Уильям, – сказал он. – А это мистер Кэмпион? Джеймс, увы, сильно занят, ничего не поделаешь. Присядете? Сейчас налью вам пива. Не хотите? Ну ладно, тогда потом. Вы со всеми знакомы?

Голос у молодого человека был приятный, хотя и чересчур мощный, а манеры естественные и располагающие. Волосы он носил зачесанными назад и смазывал их бриолином. Небольшие, глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и дружелюбно.

Дядя Уильям умостился в кресле и повернулся к Кэмпиону.

– Знакомьтесь – Носок Петри, – сообщил он таким тоном, каким произносят: «Перед вами очередной экспонат нашей выставки». – Ой, а это Ив. Простите, не заметил вас, моя дорогая.

Он попытался вылезти из кресла, нисколько не преуспел, и девушка сама подошла пожать ему руку. Сестра Джимми Сьютейна, решил Кэмпион. Большего семейного сходства он еще не встречал. На вид лет семнадцать-восемнадцать, брови дугами, как у брата, и такие же глубоко посаженные печальные глаза. И врожденной грацией девушка обладала почти в той же мере, что и брат, вот только взгляд у нее был недовольный и обиженный, губы надутые. Поздоровавшись с гостями, Ив тут же удалилась в уголок и сидела там тихонько, съежившись, будто хотела спрятаться внутри своего простого хлопкового платья.

Носок оглянулся.

– Позвольте вам представить Сквайра Мерсера, – сказал он. – Мерсер, бога ради, остановись на минутку и поздоровайся.

Человек за роялем улыбнулся и кивнул Кэмпиону, но его пальцы не остановили свой бег по клавишам. Улыбка сделала его вполне симпатичным и даже обаятельным, и в глазах – не темных, какими им следовало быть, а светло-серых – мелькнул интерес.

– Мерсер у нас чертов гений, – объявил Петри, плюхаясь в кресло прямо на газеты.

Он задрал здоровенную ножищу на подлокотник, облившись при этом пивом, и выставил на всеобщее обозрение лодыжку в сморщенном носке. Казалось, ему неловко за безразличие Мерсера.

Кэмпион нашел стул и сел.

Петри с улыбкой обратился к нему:

– То лихорадочная деятельность, то «гори оно все огнем», – вот так он и живет. Что скажете о последних событиях? Успели обдумать?

Из угла раздался тяжелый вздох.

– Неужели нужно снова это обсуждать? – запротестовала Ив Сьютейн. – Всякие мелкие дрязги, глупости, которые ничего не значат. Такая ерунда.

Петри поднял брови.

– Вот ты, значит, как думаешь, крошка? – усмехнулся он. – А Джеймса это угнетает, можешь не сомневаться, и вредит его репутации. Пять лет я его агент и точно знаю: неприятности идут изнутри, Кэмпион. Вот что скверно. Мерсер, тебе непременно надо долбить свой занудный мотивчик?

Композитор довольно улыбнулся.

– Похоронный марш для мертвого танцора, – заявил он. – «Танец плакальщиков». Мне нравится.

– Кто бы сомневался. А на меня ты тоску нагоняешь.

– Так уходи, – неожиданно злобно отозвался Мерсер, и остальные даже вздрогнули.

Петри покраснел и пожал плечами:

– Да ладно, играй.

– И буду.

И Мерсер забренчал дальше. Вид у него опять стал спокойный и довольный. Он снова был в своем собственном, особом мире.

Петри повернулся к Кэмпиону.

– В «Корнете» есть статейка, – сообщил он. – И в «Санди морнинг». Гляньте.

Носок достал бумажник, которого устыдился бы даже нищий, и вынул оттуда две потрепанные вырезки.

Кэмпион стал читать.

Заголовок «Корнета» гласил: «Чеснок для звезды».

«Санди морнинг» трактовала эпизод несколько иначе.

– Я смогу что-нибудь разузнать, только когда ребята вернутся в редакцию, – сказал Петри, убирая вырезки. – Но вы сами видите: кто-то уже успел им сообщить. Джеймс рассказал этому болвану Блесту про цветы после представления; в газеты новость уже не успела бы просочиться. Остаются Генри, вахтер Ричардс – они вне подозрений, – ну и, конечно, тот, кто прислал цветы. – Петри подумал. – Газетчикам передали по телефону. Из любой другой газеты непременно позвонили бы проверить, а эти готовы печатать всё подряд. В «Корнете» не названо имя, а в «Санди морнинг» ввернули комплимент, чтобы избежать обвинения в клевете… Хотя плевать им на подобные обвинения. Если они судятся меньше пяти раз в неделю, так думают, что их газетке не хватает перца.

Носок поморщился и налил себе пива из стоявшей за креслом бутылки.

– Может, все это ерунда, но чертовски вредная, – продолжил он. – Если бы неприятности шли извне, я предположил бы, что действует какой-то несчастный псих, из тех, кто преследует актеров, пока его не поймают и не посадят, но тут пакостят свои, а значит, налицо злой умысел, и это уже не смешно.

Мистер Кэмпион склонен был согласиться. Он опять ощутил интерес к делу. Носок Петри казался олицетворением практичности и здравого смысла.

– А у Сьютейна есть враги? – поинтересовался Кэмпион.