Мерсер бросил играть.
– У Джимми? Нет, его все любят. А с чего бы не любить? Я и сам его люблю, но не любил бы, не будь он славным парнем. – Мерсер произносил слова так невнятно, что смысл речи едва улавливался.
Кэмпион с любопытством взглянул на него, подозревая в его словах сарказм, и удивился. Серые глаза смотрели на него совершено серьезно. Кэмпион понял: Мерсер редкий в современном мире человек, который умеет выражаться буквально, без подтекста. Лицо его было безмятежно, и сказал он лишь то, что думал.
Носок улыбнулся в кружку, а потом поймал взгляд Кэмпиона.
– Не все так просто, Мерсер, – заметил он скорее заботливо, чем снисходительно.
Человек за роялем продолжал играть, вполне довольный и спокойный.
На порог упала чья-то тень, и дядя Уильям резко выпрямился.
– Про воду забыли, – виновато выдавил он, а Петри застонал.
Вошла Хлоя Пай, демонстрируя прекрасную фигуру и скверное настроение. Отвернувшись от Кэмпиона и дяди Уильяма, который с большим трудом выбрался из кресла, Хлоя жалобно обратилась к Ив:
– Я вас не очень затрудню, если попрошу стакан холодной воды? Я там чуть не испеклась.
– Конечно, Хлоя. Сейчас попрошу. – Ив нажала кнопку звонка на стене. – Кстати, познакомьтесь, это мистер Кэмпион. А дядю Уильяма вы знаете, да?
Мисс Пай смотрела на гостей с неприкрытой враждебностью. Она сердито поджала губы, и Кэмпион, к своему изумлению, увидел в ее глазах настоящие слезы.
– Мы встретились на дорожке, – бросила она и, повернувшись к Кэмпиону спиной, облокотилась на рояль и завела беседу с Мерсером.
Кэмпиона ее странная выходка слегка потрясла. У него не было опыта общения с дамами за сорок, которые одеваются и капризничают словно маленькие девочки. Он почувствовал себя слишком взрослым и беспомощным.
На звонок явился лакей неожиданно солидного вида, и его послали за водой.
Когда воду принесли, мисс Пай приняла стакан с видом скромницы.
– Не люблю доставлять людям хлопоты, – заявила она, сделав большие глаза, – но бедненькой Хлое так хотелось пить… А теперь ей хочется сесть возле пианиста. Сквайр, дорогой, подвиньтесь. Что вы мне сыграете?
Мерсер покорно подвинулся, – к облегчению Кэмпиона, ожидавшего небольшого взрыва. Композитор был не в восторге, но и ссориться не хотел. Дама поставила стакан и положила руку ему на плечи.
– Сыграйте что-нибудь из старого, – попросила она. – Из того, что вас прославило. «Третий в толпе». Всякий раз, как слышу, до сих пор непременно плачу. Сыграйте «Третий в толпе».
Глядя на нее совершенно бесхитростно, Мерсер произнес:
– Но я не хочу, чтобы вы плакали.
Он вновь заиграл свой мотивчик, который уже действовал и на железные нервы Кэмпиона.
– Не хотите? Какой вы милый. Тогда – «Ожидание». Эта песня напоминает мне счастливые солнечные дни в Провансе. Или – «Теперь все равно». «Теперь все равно» – гениальная вещь, просто гениальная.
Мерсер, слушавший похвалы без удивления или смущения, заиграл рефрен песни, несколько лет назад завоевавшей уши непритязательных меломанов. Он исполнял мелодию с некоторой иронией, но без насмешки, а доиграв, задумчиво кивнул и сказал:
– Одна из лучших моих вещей для театрального органа. Настоящий vox humana[224].
– Не нужно ее коверкать, – запротестовала Хлоя. – Она очень эротична, или как там это называется… От нее прямо в животе холодеет.
– И даже если кого-то от нее затошнит, – подхватил Петри, – вы чертовски правы, мисс Пай.
– Ой, Носок, вы здесь, мой дорогой! А я думала, просто кучка старого тряпья в кресле. Не встревайте. Мы тут тихонько наслаждаемся. Сквайр, сыграйте еще что-нибудь.
Ив поднялась:
– Через полчаса – ланч, если его опять не отложат. Пойду окунусь.
Все так же горбясь, она вышла из комнаты, а Хлоя проводила ее взглядом.
– На Джимми похожа, но совершенно никакого полета, – усмехнулась она. – И личико какое-то куцее. Сквайр, хочу сыграть вам одну вашу вещь, которую вы наверняка забыли. Уберите руки.
Хлоя придвинулась к нему и начала играть почти забытую мелодию. Кэмпион припомнил, что она была популярна на рубеже двадцатых. И название песни вспомнил: «Девушка-кувшинка».
– Дурацкое старье, – бросил Мерсер, слегка рассердившись.
– Нет, вы послушайте! – не унималась Хлоя.
Она заглядывала Сквайру в лицо и играла – отвратительно, резко беря аккорды и немилосердно растягивая сентиментальные пассажи. Хлоя исполнила всю песню целиком, включая припевы. Мерсер, казалось, уже смирился, но, когда она закончила, аккуратно ее отодвинул и вернулся к своей недосочиненной мелодии.
Мисс Пай подошла к Носку и уселась на подлокотник его кресла. Судя по тому, как усердно она игнорировала Кэмпиона и дядю Уильяма, обида у нее еще не прошла. Носок притянул женщину к себе на колени.
– Какая гадкая девочка, – сказал он, вкладывая в эти слова много чего: и что он-то человек взрослый, и что она плохо себя ведет, и хотя она старше его лет как минимум на десять, но все равно лапочка, и он ее прощает. – И такая непосредственная, – продолжал Носок. – Только вчера мы с вами познакомились, а сегодня вы уже бродите здесь в купальном костюме.
Мисс Пай выпуталась из его объятий и опять села на подлокотник.
– Грубиян, – бросила она. – С Джимми мы давние приятели, а вас я тоже видела в театре.
– Это не оправдание. – Носок шутил лишь отчасти, так что сцена вышла слегка натянутая. – Вы сейчас говорили с мистером Мерсером, композитором, который у нас холостяк и женоненавистник. Вас он впервые увидел вчера. Если будете действовать слишком напористо, у него может подскочить давление.
Хлоя рассмеялась. Она радовалась совершенно по-детски.
– Правда, Сквайр?
– Что? Простите, я не слушал.
– У вас из-за меня подскочит давление?
Мерсер порозовел, и странно выглядело его смуглое лицо с прилившим к щекам румянцем.
– Не думаю, – беспечно обронил он и заиграл громче.
У него наконец родилось продолжение для мотива. Это полностью его захватило, а все остальные испытали огромное облегчение.
Настроение у мисс Пай вдруг моментально переменилось: теперь она была полна достоинства. Дядя Уильям, смотревший на нее с растущей тревогой, успокоился.
Изящным шагом Хлоя переместилась к окну.
– Прелестное у Джимми поместье, правда? – проронила она. – По-моему, окружение очень действует на человека. Он утрачивает свою былую joie de vivre[225]. Миссис Сьютейн идет. Бедная женщина, наверное, к вам ко всем до сих пор не привыкла. Сколько они уже женаты? Семь лет? Мне она нравится. Простая душа.
На дорожке раздались шаги, и мистер Кэмпион встал, чтобы поздороваться с хозяйкой дома – единственной женщиной, о которой Хлоя Пай хотя бы раз в жизни высказалась благосклонно.
Тот миг Кэмпион запомнил навсегда. Он помнил даже текстуру ткани на подлокотнике, на который оперся рукой, вставая из кресла. Помнил очертания больших кучевых облаков в арке окна и помнил – скорее всего, предвзято, – каким выглядел сам: высокий, неуклюжий, с глупой улыбкой.
Начиная с этой минуты Кэмпион не мог доверять своим воспоминаниям – об остатке дня и последующих сумбурных неделях, – но притом отлично помнил миг, когда в гостиную поместья Белые Стены вошла миссис Сьютейн. Помнил, потому что тогда впервые сдал позиции стороннего наблюдателя, оставил твердую почву беспристрастности и шагнул в водоворот, и его подхватило, закрутило и понесло.
Линда Сьютейн вошла медленно, словно стесняясь. То была невысокая женщина с золотистой кожей и темными волосами, не очень красивая, неброская, но молодая, нежная и, самое главное, естественная. С ее приходом мир вернулся в свои берега, по крайней мере для мистера Кэмпиона, у которого уже голова кружилась от общения с творческими личностями.
Линда церемонно его приветствовала – голос у нее был приятный – и извинилась за то, что ланч задерживается.
