Наш педагог по сценической речи, Лизия Абеляр, составила по моей просьбе сорокапятиминутный комплекс упражнений для улучшения дикции, которые следовало выполнять раз в день. Я занимался четыре раза в день. Губы постоянно болели, корень языка зудел так, что, казалось, того и гляди отвалится, но скоро я почувствовал от упражнений реальную пользу. Речь стала более четкой и внятной, язык стучал по зубам и нёбу, как стенограф.

Нина тем временем готовилась заново выступить перед Джонатаном с переделанным этюдом, посвященным эмоциональной памяти. Я сидел на кухне, когда услышал, как она ругается с матерью – впервые за все время, что я жил у них.

– Все, кроме меня, через что-то прошли. У Адама – мама, Джеймс – гей, до Анны домогались в кинотеатре. Даже Ванесса, золотая девочка нашего курса, – даже у нее отец постоянно изменяет матери.

– Я не совсем понимаю, к чему это все, – ответила Лив.

– Вы с папой растили меня в тепличных условиях.

– Мы просто старались тебя защитить.

– Ты до двенадцати лет водила меня через дорогу за руку!

– А должна была толкать под колеса?

– Я играю Гильденстерна, мам. Даже не Розенкранца.

– А это плохо?

– На занятиях меня постоянно просят копнуть глубже. Я копаю – а там ничего нет.

Неприкрытое негодование в голосе обычно неунывающей Нины стало для меня сюрпризом. Вечером я пришел в ее комнату в надежде помочь Нине найти решение.

– Я работаю больше всех в группе, – сказала она. – На втором курсе мы разбирали пятнадцать разных пьес, и каждый раз я знала свои реплики наизусть к первому дню. Я научилась изображать любой акцент, прочла весь список литературы, обрезала волосы для «Марата/Сада». Черт, да я неделю вместо нормальной стирки возила бруском мыла по стиральной доске ради «Дяди Вани»!

– У меня до сих пор футболка дырявая.

– Они говорят, что хотят разобрать нас по кусочкам и собрать заново. Мне кажется, что меня вскрыли, а внутри – сахарная вата. Гребаные детские фантазии.

Раньше я мог ей посочувствовать, но теперь, с моей новой сложной ролью, с этой грандиозной задачей, оказался совсем на другом уровне.

– Бывает, что актеров замечают и на вторых ролях. – Что бы я ни сказал, получалось снисходительно. – Кими Аллендейл играла хор в «Антигоне», когда подписала контракт с «Ай-джей-эм».

– У Кими Аллендейл гигантские сиськи!

– Тогда забудь про индустрию. Если дашь Джонатану то, чего больше всего боишься, покажешь ему себя настоящую, то вырастешь как актриса.

Прошла неделя. Мы собрались в студии; до занятия, на котором Нине предстояло выступить, оставалось несколько минут, но с самого утра ее никто не видел. Накануне за ужином она была сама не своя, а когда я заглянул к ней утром, чтобы вместе поехать на учебу, в комнате было пусто. Я уже начал подозревать, что она сбежала из дома, решила пропасть с радаров совсем, только бы избежать встречи с Джонатаном, но за минуту до начала занятия Нина в отцовском халате вошла в студию.

– Ты чего творишь, Ни? – зашептал я, когда она села передо мной, справа от стола Джонатана. В Консерватории халат означал одно: она планирует раздеться. – Тебе необязательно…

– А я думаю, что обязательно, – ответила она.

Лицо у нее было испуганное, зрачки расширены. Она стиснула мою ладонь, слабо улыбнулась и снова уставилась перед собой. Ровно в девять Джонатан вошел в студию, сел за стол и указал на пустое пространство.

Я смотрел с замирающим сердцем, как Нина идет в угол студии. Она даже летом не носила открытой одежды. Народ вокруг зашевелился, чтобы лучше видеть. Патрик шепнул Виктору и Бену: «Да успокойтесь вы». Я ревновал, когда Нина целовалась с Обаном во время одного из упражнений в прошлом году, но теперь мы встречались, а я даже не видел ее без одежды. Хотелось врубить пожарную сигнализацию, нацепить всем повязки на глаза, как-то помешать происходящему.

Повернувшись к нам спиной, Нина скинула халат. В студии было тепло, но ее плечи мигом покрылись мурашками. Все затаили дыхание, но она не спешила поворачиваться. Тело у нее было стройное, подтянутое, с тренированными мышцами. Первокурсницей Нина была крупнее некоторых девушек, но после занятий с Вардой детская округлость ушла. Джонатан поднял глаза – знак, что можно начинать; казалось, вид стоящей перед ним обнаженной девушки оставил его совершенно равнодушным.

Нина повернулась и начала изображать, как моется в душе. Я видел ее в белье только однажды, когда она чистила зубы и не заперла дверь ванной, а теперь она стояла перед всем классом голая, намыливая грудь и живот под воображаемой струей воды. Ее запястья были напряжены, глаза блестели так, что мне хотелось сорваться с места и прикрыть Нину от чужих взглядов, как от летящих камней. Нина изобразила, как мальчик, которого она отвергла, спрятал ее полотенце и одежду в школьной душевой. Видно было, как она порывается прикрыться руками, но останавливает себя, хотя в реальности именно так бы и поступила. Она демонстрировала Джонатану свою готовность, мужество, обнажилась полностью, смыв весь «лоск», в котором ее вечно обвиняли. Смотреть на это было мучительно.

Наконец она подняла халат и, отвернувшись к стене, оделась. Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал, и не сразу понял, хорошо ее приняли или нет. Кто-то поставил стул, и она села перед Джонатаном. Он втянул воздух носом. Я уж было решил, что он снова докопается до ее выбора, очередного детского страха, но он удовлетворенно вздохнул, и в его глазах мелькнуло нечто вроде приятного удивления.

– Какую эмоцию ты нам показывала, Нина? – спросил он.

– Стыд, – ответила она растерянно, словно ожидала, что ее втопчут в грязь, а когда этого не случилось, впала в еще больший ужас.

– М-м, – протянул он, отмечая что-то в блокноте. – Нет воспоминаний сильнее, чем те, что отмечены стыдом. Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно.

Джонатан свесил голову набок, но ничего не сказал.

– В смысле я чувствовала себя такой уязвимой… Это был кошмар. Но зато теперь я знаю, каково это.

Он медленно кивнул. Деревянные ставни на окнах задребезжали от порыва ветра.

– Отбросить уловки собственного «я» и родиться заново, – произнес он. – Это работа настоящего актера.

Он поджал губы и сел. Нина вернулась на место. Я трепетал от радости. Мало кто удостаивался от Джонатана подобной реакции, и она, наверное, чувствовала себя благословленной высшими силами.

– Это было охренительно, – прошептал Патрик, сжав ей плечо.

– Актерский состав нашего спектакля, – пронесся над болтовней голос Джонатана, – еще может измениться. Положение фигур на доске не определено. – Он повернулся, бросил взгляд на Нину. – Кто следующий? Ах да, Анна К., – сказал он скучающим тоном.

Это не было случайностью. Анна играла Офелию. Он дарил Нине лучик надежды. Я сжал ее локоть. Она повернулась ко мне и едва заметно пожала плечами, глядя на меня пустыми глазами.

– Нам нужен план, – сказал я, когда занятия закончились и я отыскал Нину за колоннами у входа, где она курила одна.

– Что?

– Можно подготовить диалог для Агги. Взять какую-нибудь совместную сцену Гамлета и Офелии, позвать Джонатана…

– А, ты об этом.

С момента своего выступления она не проронила ни слова, а взгляд был как у человека, побывавшего в аварии.

– Джонатану понравилось. Он упомянул распределение – сразу после твоего этюда. Офелия – то, что нужно, сама подумай: ты и я, вместе на сцене. Настоящая динамика. В смысле ты меня втопчешь в грязь. Так что, как будем действовать?

Она закусила губу. Я попытался взять ее за руку, но она увернулась.

– Но почему?

– Что?

– Почему ему понравилось?

– Ты была так решительно настроена.

– Настроена раздеться? Какое отношение это имеет к актерской игре?

– Это доказывает, что ты способна на все ради роли.

Взгляд Нины скользнул мимо меня на деревья, ссорящиеся на ветру.

– Ты мной гордишься, – сказала она.