– Ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам, ди-дам! – кричал он у меня за спиной. Должно быть, фигурки закончились, потому что кидаться он перестал, но я продолжал хлопать, как одержимая заводная обезьянка.

– Речь, – рубанул он, словно отдавал приказ наемному убийце.

– О, что за дрянь я, что за жалкий раб, – начал я, чувствуя, как рассыпается фраза.

На четвертой строке Джонатан, приблизив лицо вплотную, начал говорить одновременно со мной:

– О, сто за дьянь я, сто за залкий ряб! Кос-с-ска съела, хфост облез! Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла!

Я замолчал. Он тоже, и эхо его издевательской пародии на мой акцент повисло под сводами нефа. Воздух пульсировал адреналином, хотя никто не двигался. Я из последних сил пытался сдержаться, но из глаз все равно полились слезы.

– Слезы, – произнес Джонатан своим обычным звучным голосом. – Гамлет не плачет. Гамлет не устраивает показуху с бритвами. Нам не нужны от Гамлета дешевые спецэффекты. Мы любим его за ум. Ум! Ты даже не понимаешь, что он говорит. Я к тебе обращаюсь.

– Я понимаю, – выдохнул я.

Его дыхание щекотало мне затылок.

– Хочешь сказать, я ошибаюсь?

– Нет.

– Ты ученый-шекспировед?

– Нет.

Он отошел от меня. Мое тело дернулось в безотчетном желании покинуть зал.

– Хочешь уйти?

– Нет.

– Можешь уйти. Пожалуйста. Катись отсюда.

Каждая клеточка в моем теле рвалась прочь, но я не двигался с места. Нина смотрела на меня испуганно, одними глазами умоляя сесть, и я сел.

– Продолжим, – сказал Джонатан.

Стуча каблуками по каменным плитам, он прошел к сцене, установленной на месте алтаря, сел на край и оставшуюся часть читки слушал лежа на спине, прикрыв локтем лицо.

– Паб? – произнес Патрик, едва за Джонатаном закрылась дверь, и мои одногруппники с готовностью заскрипели стульями.

Когда все ушли, я принялся собирать разбросанные фигурки и расставлять их по картонному макету. Ко мне подошла Нина.

– Все нормально, – сказал я.

Она присела рядом, быстро собрала оставшиеся фигурки и ссыпала их в коробку с моделью.

– Все. Теперь пошли в паб.

– Я лучше…

– Лучше что? Подождешь, когда он вернется и швырнет в тебя еще чем-нибудь?

Я помотал головой, хотя, ясное дело, собирался задержаться именно поэтому.

– Как думаешь, может, стоит об этом рассказать? Той же Агги или…

– Нет, – перебил я с неожиданной для себя резкостью. – Я сам виноват. – Я схватил ее за руку. – Накосячил с ритмом.

Она отвернулась, накрыла мою ладонь своей. Последние лучи солнца струились сквозь витражные окна, рисуя вокруг Нины радугу. Джонатан был прав, и Нина это понимала.

– Иди одна, – сказал я. – У меня все равно нет настроения веселиться.

Она поцеловала меня в шею, кивнула и отстранилась. Это был самый нежный жест с ее стороны с тех пор, как меня сделали Гамлетом. Как и все, она не могла сдержать зависти к моему неожиданному повышению, но после сегодняшней демонстрации ни у кого не осталось иллюзий, что значит играть главную роль в спектакле Джонатана.

После ее ухода я составил столы и стулья у дальней стены, водрузил макет на край сцены и стал ждать, когда Джонатан за ним вернется. Я разглядывал витраж над сценой, изображающий Иисуса с крестом на плечах, когда дверь открылась. Я крутанулся на месте, ожидая увидеть Джонатана, но это была Ванесса. Она замялась на пороге, подумывая уйти, но все-таки проскользнула внутрь.

– Знаешь, когда в Консерватории в последний раз ставили «Гамлета», Адам?

– Когда?

– Никогда. В Консерватории никогда не ставили «Гамлета».

– Это должно меня утешить?

Она подошла ближе; хотя мы были одного роста, благодаря осанке Ванесса всегда казалась гораздо выше меня. Волосы были заколоты в узел, обнажая длинную шею и острые ключицы. Красота Ванессы так надежно скрывалась за внушаемой ею робостью, что про нее немудрено было забыть.

– Никто не понимает почему – серьезно, все в полном недоумении, – но для Джонатана ты Гамлет. Не знаю, станет ли тебе от этого легче.

Она подошла к столу, закрыла и взяла в руки мой экземпляр «Гамлета».

– Я слышала, что он сказал тебе вначале: это процесс. Сегодня был только первый день.

Несс вручила мне текст и, на прощание вскинув бровь, ушла – наверное, ее уже ждал водитель. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за тяжелыми двустворчатыми дверями, и гадал, зачем она вообще возвращалась в зал. Прежде она никогда не снисходила до личного общения; я было предположил, что она что-то забыла, но, осмотревшись, не увидел ни пальто, ни сумки, которую она могла не заметить. Похоже, она вернулась ради меня.

В глаз ударил луч света. Я поднял голову на Иисуса, смотрящего вглубь зала, на кровь и пот, заливающие его чело, и вдруг понял, что имела в виду Несс. Джонатан вовсе не вспылил. Это был призыв под знамена.

Прижимая к груди текст, я покинул Церковь через пожарный выход, чтобы не столкнуться с однокурсниками, и направился прямиком в библиотеку Камден-Тауна, где попросил толковый словарь. Мне выдали трехтомник и показали место в читальном зале среди пожилых джентльменов, погруженных в чтение газет, и студентов, глядящих в пустоту. Открыв текст, я начал проверять значение каждого слова и переписывать простым языком целые фразы, не ограничиваясь своими репликами. Дело двигалось медленно; порез еще не зажил, к тому же Джонатан оказался прав: я действительно не понимал огромную часть текста.

Незадолго до закрытия библиотеки, зная, что взять словарь домой мне не разрешат, я протолкнул книги в маленькое окошко туалета на первом этаже и побежал вокруг здания, чтобы забрать их с другой стороны. Добравшись до места, я обнаружил, что какой-то бомж уже присвоил томик с J по R; пришлось заплатить ему фунт, чтобы он согласился с ним расстаться.

Дома оказалось, что Нина еще не вернулась из паба, поэтому я увильнул от приготовленного Лив ужина и поднялся к себе, чтобы закончить работать над пьесой. Примерно в полночь, когда я корпел над последним актом, чувствуя, как плавятся мозги, Нина ввалилась в мансарду и повисла у меня на шее. Заметив стопку книг и листы исписанной бумаги, разбросанные вокруг стола, она начала смеяться.

– Как же я тебя люблю, ты все так буквально воспринимаешь, – пролепетала она, слегка покачиваясь.

По-моему, она даже не поняла, что сказала, но от этих трех слов у меня защекотало в животе. Нина встала в позу, выставила вперед руку и попыталась изобразить соблазнительный взгляд. Я поднялся и поцеловал ее. От нее пахло весельем, сигаретами и красным вином. Мы переместились к кровати, Нина плюхнулась в постель, натянула одеяло и подвинулась, освобождая местечко для меня.

– Я еще не закончил, – сказал я, стоя над ней.

Брови Нины поползли наверх.

– Я на пятом акте. – Я включил магнитофон, принес стакан воды и снова поцеловал Нину, постаравшись вложить в этот поцелуй больше нежности, хотя головой все еще был в Эльсиноре. – Дай мне полчаса.

Она закатила глаза и начала укладываться поудобнее. Я вернулся к работе; не прошло и десяти минут, как Нина вырубилась. Я выключил свет, достал фонарик и до двух часов ночи делал заметки, слушая ее посапывание. Нина заняла всю кровать, и, чтобы ее не будить, я лег на полу, продолжая выстукивать ритм по ножке ближайшего стула – ритм, который мои пальцы выстукивали с тех пор, как я вышел из Церкви.

Следующие несколько дней я продолжал сражаться с текстом, а Нина взялась мне помогать. Она начитывала мои реплики на отцовский диктофон, голосом подчеркивая ритм, а я слушал запись в транспорте, во время смен в итальянском ресторане, куда устроился мыть кастрюли, и даже во сне. Нина сопровождала меня на пробежках в парке, где я пытался развить выносливость. Правда, скоро я начал выходить один после наступления темноты, потому что хотел бежать быстрее и дальше, чем ей хватало сил. Лив одолжила мне брелок с сигнализацией: в Бекслихите в те годы было куда опаснее, чем теперь. Горстки обкуренных подростков и завсегдатаев пабов, по жилам которых струился чистый спирт, подстегивали бежать еще дальше, прочь от чистеньких двухэтажных домиков навстречу галогеновой ярости городских улиц.