Не вопрос – осознание.

Я улыбнулся, пожал плечами. Думаю, я и правда гордился.

– Твоя девушка, или кто я тебе, раздевается на глазах у твоих друзей – а ты гордишься?

– Просто… Ты сделала это, нырнула на глубину. Конечно, мне не понравилось, это было чудовищно.

– Спасибо на добром слове.

– Я не… Ты была такая красивая, Ни. Такая хрупкая.

Она повернулась ко мне, уязвленная.

– Я не хочу быть хрупкой.

– Офелия хрупкая.

Она затушила сигарету о колонну, взъерошила кудри, так что они упали на глаза.

– Пора возвращаться, – сказала она и, не дожидаясь меня, ушла.

Это было в начале декабря, и с приближением рождественских каникул репетициям «Гамлета» уделялось все больше времени. Я выучил текст, да и Джонатан, похоже, остался доволен моей работой над техникой, потому что к дикции больше не цеплялся, но все еще относился ко мне как к самому нелюбимому из своих детей. Всякий раз, перебивая нас во время репетиции, он делал это из-за меня, критикуя за легковесность, сомневаясь в наполненности слов. Иногда я словно покидал собственное тело и наблюдал со стороны, пока он препарировал мою игру, как лягушку. Он действовал жестоко, но я был Гамлетом, «звездой», как начали называть меня Пацаны, и жестокость была необходима.

Это чувство вызывало болезненное привыкание. Ночами я не давал Нине спать, просил порепетировать со мной сцены. Поначалу это напоминало первое лето, которое мы провели вместе, когда она помогала мне влиться в учебный процесс, но шли недели, и между нами росло напряжение.

– Хорошо, – сказала она как-то вечером, когда я добрался до конца монолога из первой сцены с призраком.

– «Хорошо»? Толку мне с этого «хорошо»? – вскипел я.

Было около одиннадцати, и весь последний час Нина демонстративно позевывала.

Она опустила глаза на текст и вздохнула.

– Нужно больше разгона? – спросил я.

– Да нет. Ты двигаешься в правильном направлении.

– Если я только «двигаюсь в правильном направлении», значит, я что-то делаю не так.

– Я хотела сказать, что ты нащупал правильные эмоции, а остальное – дело практики…

– Я только что узнал, что мой дядя прикончил моего отца, но я не чувствую гнева. Ничего не кипит.

– Ты еще не до конца это осознал. Мне нравится твой выбор.

– Но я чувствую, что это неправильно. Беззубо. Я чуть не хнычу, – процедил я, впившись пальцами в кожу на животе. Поднялся, чувствуя такое раздражение, что хотелось отшвырнуть стул. – Не надо меня утешать. Если получается говно, так и скажи.

– Я больше не хочу этим заниматься.

– Ты обещала, что поможешь.

– Я пытаюсь.

– Как? Ложью?

– Я не лгу.

Она подошла, положила руки мне на плечи. Я почувствовал, как дыхание в груди замедляется.

– Я твоя главная поклонница. Я не могу поливать тебя грязью без причины, даже если ты считаешь, что именно это тебе и нужно. Мы же не хотели впускать Церковь в наши отношения, помнишь?

Я обнял ее. Она была права.

– Внимай мне! – прогремела она грозным «призрачным» голосом, который еще пару недель назад вызывал у нас истерический хохот, и для пущего эффекта накинула на голову покрывало.

– Внимай мне!

Она наступила на край покрывала и споткнулась. Я поймал ее, и мы рассмеялись.

Несколько дней спустя, когда я работал над монологами, в класс заглянула Несс; на ней был эффектный спортивный купальник вроде тех, что носят на Неделях моды в Милане.

– Нина сказала, что ты хочешь с кем-нибудь порепетировать.

– Ну… да.

У нее затрепетали ноздри, в глазах мелькнуло веселье.

– Что, голубки, поссорились?

Я покраснел, но смолчал. Если она и не знала, что мы с Ниной встречаемся, то по моей реакции точно догадалась.

Несс улыбнулась, отряхнула плечо от пыли с двери, на которую опиралась.

– Могу забронировать зал на то время, когда у нас нет репетиций.

– А у тебя есть время, чтобы мне помогать?

– Я ведь тоже участвую. Нам обоим будет полезно.

И так в свободное от репетиций время мы начали работать над текстом вместе. Сперва – над напряженными сценами между Гертрудой и Гамлетом, матерью и сыном, но после она взялась прорабатывать со мной весь спектакль. Ванесса великолепно чувствовала текст и понимала, чего не хватает моей игре, и уже тогда ее не приходилось просить быть со мной пожестче.

Но даже с ее помощью мне никак не удавалось ухватить суть кризиса, через который проходил Гамлет: я то впадал в оцепенение, то переигрывал в попытке добиться от Джонатана хоть намека на одобрение. Как-то раз после очередной репетиции, когда мы остались в Зале № 1 вдвоем, я спросил его, безумен ли Гамлет.

– Он разбит горем, – сказал мне Джонатан.

В тот вечер я оставил окно нараспашку, выключил обогреватель и лег спать без одеяла. К утру окоченел настолько, что не воспринимал ничего, кроме холода. Завтракать не стал – сделал вид, что забыл. Нина принесла мне бутербродов, от которых я тайком избавился. Через неделю таких упражнений слово «разбитый» идеально описывало мое состояние. Я работал над монологами с Джонатаном в Зале № 1 и никак не мог согреться, вместо костей в меня словно вставили железные прутья. Я шатался, двигаясь по сцене, и цедил реплики сквозь отбивающие чечетку зубы. Но в тот самый момент, когда я объявил, что «утратил всю свою веселость», мое отчаяние взметнулось под сводчатый потолок, и я увидел, как у Джонатана блеснули глаза.

Когда я закончил, он подозвал меня к себе.

– Ты работаешь извне вовнутрь, – сказал он. – Это производит определенный эффект, но Гамлет должен идти в том числе и изнутри. Смерть отца изменила каждую клетку его тела. Любой проблеск надежды, любой свет, любая радость оскорбляет его чувства. Превращается в пустышку, развлечение для тех, кто никогда не знал боли, подобной той, что испытываешь ты.

Он подошел к макету сцены, огладил оловянные фигурки. Утром того дня мы с Ниной, хихикая, сидели на диване и, кажется, боролись на пальцах, когда я заметил, что Джонатан в своем мешковатом пальто стоит в дверях и смотрит на нас. Мы покраснели и отпрянули друг от друга, как подростки, которых застукали строгие родители.

– Возможно, тебе хочется быть счастливым, – произнес Джонатан. Пылинки кружились вокруг него в разноцветных лучах света, проходящего через витражи. – Но Гамлет не может быть счастлив.

Через два дня после этого разговора семестр закончился, и мы всей группой отправились на рождественскую ярмарку в Риджентс-парке. Ванесса скупила в магазине карнавальных костюмов все фижмы и гофрированные воротники, а Джеймс позаботился о гриме, так что мы слонялись вокруг дребезжащего колеса обозрения, как призраки Яковианской эпохи, сбежавшие из крипты под церковью Святого Марка. Обеспеченные лондонцы средних лет и семьи с детишками косились на нас, как на буйных прокаженных, еще больше распаляя бунтарский дух, который заставлял нас иронично отжигать под «Спайс Герлз», «Ист 17» и прочую рождественскую попсу. С появлением Патрика и Пацанов простое распитие алкоголя превратилось в чемпионат. Мы осушали на скорость банки «Даймонд Уайта», поливая пеной пошитые вручную колеты, скандировали лозунги и играли в игры, о которых я, не посвященный в туманные обряды выпускников частных школ, слышал впервые. Нина быстро втянулась, а за ней и я. В ней пробудился какой-то озорной дух: она сорвала с Джеймса шляпу и забросила ее на столбик вместо обруча, взобралась на спиральную горку по стенке, стащила из бара сотню зонтиков для коктейлей и украсила ими волосы себе и мне. Мы не целовались и не висли друг у друга на шее, но сейчас я думаю, что любой, кто обратил бы на нас внимание в тот вечер, сразу понял бы, что мы вместе.

В воздухе пахло кострами, в пьяных глазах блестели разноцветные огни, и я чувствовал, как напряжение от репетиций, истощение от постоянных попыток угодить Джонатану растворяются в морозном вечернем воздухе. Мы знали, что в весеннем семестре занятий больше не будет: все учебное время отводилось репетициям. Для нашей группы этот вечер стал чем-то вроде прощания с детством. Виктор раскурил косяк – «узбекская шмаль, зацените».